Толстовка слетела с меня мгновенно, как по волшебству, следом отправилась футболка. Я осталась в бюстгальтере – не слишком откровенном, но кружевном, с застёжкой впереди. Подол юбки подался настойчивым движениям мужских рук, горячих и чуть шершавых, которые подобрались к моим трусикам, точно таким же ажурным, как верх, и по-предательски влажным.

Захар неожиданно оторвался от меня, отошёл на пару шагов, окинул меня пожирающим, жаждущим взглядом, будто хищник перед прыжком на добычу. Судорожно стащил с себя лонгслив настолько обезоруживающим мужским движением, что я замерла, будто действительно жертва перед охотником. Остался в джинсах, демонстрирующих красноречивый бугор спереди, заставляя меня глубоко и часто дышать.

По всему мужскому телу прошлась слабая дрожь, как от волнения или запредельного возбуждения. Голая грудная клетка поднималась и опускалась от тяжёлого дыхания, напряжённые мышцы мелко подрагивали.

Я скользнула взглядом по накачанным рукам, проступающим грудным мышцам, ареолам сосков, по поросли коротких, тёмных волосков, убегающих вниз по упругому животу с проступающими на нём кубиками, прячущихся под пряжкой простого ремня, указывающих прямиком на то, что сейчас может произойти.

Прямо здесь. Прямо сейчас. Не сходя с места. Или сходя… неважно.

От неожиданности, ясного осознания, прострелившего стрелой помутившийся разум, я заметно вздрогнула. Распахнула глаза в страхе, отошла на несколько шагов, упёрлась спиной в стену, почувствовав структуру рельефных обоев, ворвавшуюся в сознание чем-то чужеродным.

Выставила вперёд руку в защитном жесте, второй обхватила грудь, пытаясь спрятать. Выдохнула, чтобы произнести: «нет», «не сейчас», «позже» или даже «никогда»... что угодно сказать.

Отказаться, потому что… потому что…

Сформулировать толком не выходило.

Единственное, что я отчётливо понимала, что прямо сейчас не готова.

Неправильно это как-то. Слишком скоро для меня. И слишком напористо.

Я не могла, не успевала за потоком льющейся на меня страсти… это же страсть, правильно?

– Нет, – пробормотала я, пытаясь ногой подцепить собственную футболку, отброшенную в сторону Захаром.

– Ладно, – стало мне ответом.

Он поднял обе руки вверх, показывая, что не собирается продолжать начатое, тогда как всё его тело – и я это видела и понимала отчётливо, – говорило об обратном.

В это время раздался странный звук у стены. В ужасе перевела глаза, отмечая расфокусированным взглядом вторую дверь, которую прежде не замечала, и сразу же Ольгу Борисовну, нарисовавшуюся на пороге.

– Выйди, – коротко отрезал Захар, не поворачиваясь в сторону зашедшей, глядя на меня потемневшим взглядом.

– Ой, – пискнула я, схватила футболку, толстовку, начала судорожно одеваться, вернее, пытаться, запутавшись в рукавах и горловинах. – Я пошла!

– Не ты, – заявил Захар, быстро подошёл ко мне, нацепил на меня злосчастные тряпки, оставаясь полуобнажённым.

Дверь в это время хлопнула, в кабинете мы остались одни.

– Нужно было закрыть дверь, забыл, – хрипло проговорил Захар. – Здесь два входа, чтобы чужаки не переступали порог дома, а по работе иногда нужно…

– А-а-а-а… п-ф-ф-ф, – всё, чем я смогла прокомментировать произошедшее.

С одной стороны – ничего страшного, мы взрослые люди и всё такое, с другой – ничего себе «ничего страшного»!

Позорище… стыдоба. Я будто на чужое покусилась, на то, что мне не принадлежит, никак принадлежать не может. На что я права иметь не могла.

– Побудь здесь, отдышись, – мягко улыбнулся Захар, протянул мне бутылку минералки, которую достал из ящика стола, и направился в ту дверь, что в дом вела.

Я быстренько привела себя в порядок, выскочила в смежную комнату в тщетных поисках зеркала, замерла у двери в коридор, невольно прислушиваясь к разговору на повышенных тонах за дверью.

– Мы с Людмилой всё обговорили, решили по поводу дочки их старшей, а ты… Захар! Она ж учительница сына твоего, как в глаза смотреть ей будешь, когда женишься на другой?! Правду, выходят, люди говорят, что вы… А я ещё не верила, смеялась! Мало тебе со Светкой распутства, на дитё неразумное, считай, полез, на сироту безответную! Что творишь-то, одумайся! Сам не спасёшься, Виталию в грех втягиваешь, ещё и невесту свою… не молитвы, чай, читали с ней ночью-то.

Невесту? Какую невесту?

– Не лезь, куда тебя не просят, лёка! – отчеканил Захар. – Что вы с Людмилой обговорили – не моя забота, я тебе ясно сказал: свадьбы не будет. С дочкой Людмилы точно!

– Успенский пост прошёл, время настало! – вернула на тех же тонах Ольга Борисовна. – Для чего благословение получил, для кого венцы снимал? Дальше разгулом собираешься заниматься? В грехе жить? Ты хозяин, отец, примером должен быть, на путь истинный домочадцев наставлять, уму учить, благочестию, с женой нашего согласия миром жить, а ты по койкам скачешь, как жеребец племенной!

– Лёка… – прогудел Захар.

Я же диалог дослушивать не стала, не могла больше. Сердце стучало, как ненормальное, дыхание останавливалось, в прямом смысле воздуха не хватало. Я будто в вакуум попала, задыхалась.

Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Больно.

Заскочила в кабинет, из него сразу на улицу, как оказалось – во двор. И рванула в сторону фермы, не слишком-то разбирая дорогу.

Гусь Иннокентий попытался перегородить путь, петух отскочил в панике, пуховые козы смотрели в удивлении круглыми тёмными глазами, под гвалт уток и куриц, рассыпающихся передо мной, как перед ледоколом море.

Не хватало лишь племенного жеребца!

Как я очутилась здесь, зачем, что придумала себе про себя, Захара, какие мифические «нас» и «мы»? Нет никаких «мы» и быть не может.

Я ведь ничего не знаю о нём, совсем ничего, а так нельзя.

То одна невеста, то другая, то жена какая-то с венцами и без.

Где во всей этой вакханалии я? Моё место где?

Неслась я так, словно пятки скипидаром намазаны, благо дорога прямая, хоть и просёлочная. Километра два-три, и появится ферма, дальше на развозке – пусть говорят, что хотят. Задрало!

В голове шумело, надсадное дыхание перекрывало звуки вокруг, ни щебета птиц, ни шелеста деревьев, ни ветра не слышно, как и звука подъехавшей машины.

– Куда рванула? – догнал меня Захар, вышел из Нивы, перегородив путь. – Тайга кругом, – напомнил он.

– Домой, – огрызнулась я.

– Дом в другой стороне, – отчеканил в ответ то, что я и так знала.

Я уже сносно ориентировалась на местности, в незнакомые места старалась не ходить, но от деревушки к деревушке легко находила дорогу, и лес меня больше не пугал до икоты.

– Садись, – Захар подтолкнул меня к Ниве, не слушая никаких возражений, которыми я щедро сыпала направо и налево.

Пусть невесту свою возит на Ниве этой огромной, может одну, может другую, хоть третью. И жену заодно, и… и… кого угодно. Главное, не меня!

– Что именно ты слышала из нашего с лёкой разговора? – спросил Захар, буквально затолкав меня в салон, уселся сам и резко тронулся.

– Про Светку, дочку Людмилы, благочестие, жену своего согласия, и всякое такое, – пискнула я, отворачиваясь к окну.

Ой, пошло всё в пень!

Жила без Захара и дальше проживу. В крайнем случае, за Филиппа замуж выйду. Ванька уже шутит, говорит, свидетелем на свадьбе будет, а я, если не найду никого, могу Марину взять или Настю в свидетельницы взять.

Или вообще не выйду. На ноги встану сначала, мир посмотрю, в Красноярск съезжу, на Камчатку или в Рим. Точно, в Рим.

– Что я на это ответил, слышала? Если нет, скажу ещё раз: я не собираюсь жениться на дочери Людмилы, нашего она согласия или нет. Мне эта девочка не интересна, я ей, поверь, тоже.

– А Василиса? – выпалила я.

– Вася-то причём? Вот лёка… – скривился Захар. – Василиске учиться и учиться, не до моей персоны ей. А что люди языком мелют, так о ком они не мелят-то? – скользнул по мне взглядом. – Сплетни послушать, мы с тобой в первый же день в постели очутились, было такое? Сама знаешь, что нет. Светлана – моя бывшая жена, теперь уже точно бывшая, развели нас, слава Исусу Христу, – потёр он нос, думая о чём-то своём. – Поедем-ка на дальний кордон, места там красивые, грибные… по пути расскажу тебе всё про себя. Представлю товар лицом, – усмехнулся он. – Тогда и решишь, убегать или шанс дать.