— Ту-тунц! — удары стрел, в дерево, в шелк, в плоть! Покачнувшись, открываю глаза, когда я успела их закрыть? Опускаю взгляд, ожидая увидеть длинные древка с черным оперением, торчащими из своей груди и живота, но… на удивление ничего нет. Я сглатываю и ощупываю себя, убеждаясь в том, что ни одна стрела не попала в меня. Черные стрелять разучились?

Я — жива. Эта простая мысль бьет меня в голову как молот, вынимая позвоночник из спины и ослабляя пальцы на руках. Я вдруг понимаю как сладок воздух, которым я дышу, каждый вздох слаще патоки, слаще меда, кажется я бы стояла тут и дышала — целое столетье, просто дышала и ничего мне больше не надо… а еще я только сейчас поняла как же красивы лакированные доспехи черных, каждый их изгиб, каждый отблеск пляшущего света фонарей на них… я поднимаю свою руку и любуюсь ей, какая простота и изящество конструкции, каждая жилка на своем месте, я же могу согнуть пальцы, могу — повернуть кисть вот так… восхищаясь мастерством Создателя… и сейчас мысль о том, чтобы разрушить, сломать такую красоту — кажется кощунством.

Позади слышится всхлип. Химэ! Я оборачиваюсь, не выпуская ее руки из своей и вижу, что она — также цела и невредима, ни одной стрелы в ней нет. Зато красный паланкин практически уничтожен, стрелы разорвали шёлковые занавески, пробили легкие дверцы и вонзились в самое нутро, туда, где в полутьме виднелась чья-то белая рука, бессильно упавшая на подлокотник кресла. Белая рука, красное платье, ширма-занавеска на месте лица, яшмовая пагода на голове… и стрелы, что пронзили грудь и живот, их древка все еще трепетали в воздухе, словно им было мало крови и плоти.

— Нееет! — кричит моя химэ и вскидывает свой короткий нож к своему горлу, но я не сплю. Захват, завернуть руку, вынуть из слабых, холодных пальцев рукоять, отбросить нож в сторону, пережать сонную артерию и вот уже Соно-но Цубонэ — оседает на пол с тихим вздохом. Когда она очнется — у нее будет жутко болеть голова… если очнется. Это — самый лучший выход, отчаянный бросок на удачу, если я отвлеку внимание на себя, то лежащую под ногами химэ не станут добивать, она не представляет опасности… а как дама из знатного рода она все еще представляет собой лакомую добычу, она может достаться кому-то как трофей… но будет жить.

Отпускаю химэ и выпрямляюсь, глядя в лицо седобородому воину в черном. Сиба-но Мунэхару, по прозвищу Хитоцуми, Одноглазый Демон. Жаль, что у меня нет дымовой бомбы или ослепляющего порошка, чтобы прикрыть отход, а прыгнуть вверх, на потолочные балки прямо у всех на глазах, под прицелом у десятков лучников — самоубийство. У меня дрожат пальцы, грудь сдавливает страх перед переходом на ту сторону, только что я уже была готова умереть, но смерть прошла мимо, ударила в красный паланкин, однако лучники уже наложили новые стрелы… а ведь я только-только осознала, как же прекрасно жить… но придется умирать.

Щемящая тоска пронзает мое сердце, на секунду парализуя, заставляя замереть. Упасть на колени и взмолиться? Отдать все, но жить! Просто чтобы увидеть следующий рассвет! Один только рассвет, неужели я так многого прошу?

Я выпрямляю спину и только Аматэрасу знает скольких усилий мне это стоит. Выпрямляюсь и медленно извлекаю «Благословение Рэнки» из ножен. Так надо.

Наверное, надо сказать что-то пафосное, вроде «сегодня я буду пировать в Вальгалле», но у меня совсем не осталось сил. Я понимаю, что это конец и что все так и должно было произойти — как и было запланировано. Помощь не пришла, танцовщицы Бай Лин погибли все как одна, Мамочка и Ичи, Ханами — все мертвы. Императрице не нужны свидетели, ей нужны жертвы. Жертвы и герои. Осталось только выяснить кто же я в этом списке.

Я поднимаю меч, любуясь идеальной формой клинка и красотой полированной стали, выпрямляю руку, указывая на седобородого Одноглазого Демона и чуть приседаю, закладывая левую руку за спину.

— Ан гард. — говорю я, глядя как лучники поднимают руки, накладывая новые стрелы. Господин Хитоцуми не даст мне поединка, он видел на что я способна, ему не нужны земли, слава и женщины, он исполняет свой долг, как и положено самураю на службе у Минамото. Пусть так. Запомните этот миг, трусы. Миг, когда вы все стояли вокруг, боясь подойти к одной женщине с мечом, каждый ваш выстрел — это дань вашему страху, гордые северные воины! Пусть эта картина останется в ваших умах и сердцах навсегда… раз уж я не смогу больше убить никого из вас — я отравлю ваше существование!

— Именем Императора! Сложите оружие, мятежники, преклоните головы перед силой рода Тайра! — раздается крик и черные тотчас поворачивают свои луки в другую сторону, но в их ряды уже врубается тяжелая пехота в алых доспехах с камоном махаона! Черные, которых застали врасплох — пытаются или выпустить последнюю стрелу или же бросить луки и схватиться за мечи, но Тайра уже совсем рядом, накоротке, у них в руках короткие клинки-вакидзаши и дубины-канабо, окованные железом, абордажные топорики с крючьями, а еще они умеют с ними обращаться, а потому черные падают под напором свежих воинов как пшеница под серпом жнеца! Я опускаю меч, глядя как самураи рода Тайра в своих красных доспехах вырезают Императорскую Гвардию с камонами Минамото и Абэ. Красных больше, они крепче и сильней, все это почему-то напоминает мне войну между муравейниками, вон красный «муравей» одним ударом массивной дубины-канабо — вбил шлем и голову черного в плечи, а вот еще один — практически отрезал голову и отбросил тело пинком! Красная волна неостановима и неудержима, она смела черных словно метла, оставляя после себя лишь тела в черных доспехах на полу павильона. Я смотрю на то, как красные убивают черных и у меня в душе пустота. Ни радости, ни ликования, ни горечи — ничего.

— Стоять! Стойте, трусливые псы Тайра! — гремит голос, и я поворачиваю голову. Кричит седобородный, он поднимает вверх свой меч, скидывает с головы шлем, и я вижу, как развевается грива его седых волос. — Я — Сиба-но Мунэхару, вы все знаете меня как Хитоцуми! Есть ли среди Тайра тот, кто осмелится бросить мне вызов⁈ Или вы горазды только нападать со спины⁈

Как же сильно меняется прибой, думаю я, глядя на то, как красные — делают шаг назад, на секунду прервав резню. Из рядов красных муравьев выходит один — ничем не выделяющийся, такой же как все они, разве что ростом повыше и в плечах пошире, на одном плече у него лежит большая дубина-канабо, маска изображает рассерженного каппу, он стоит уверенно, расставив ноги пошире, словно хочет убедиться, что земля не уйдет из-под ног. Привычка моряка.

— Я Тайра-но Мицусада, младший двоюродный брат Господина Тайра-но Ёрисаку. Меня называют «Громовым Молотом». Рад повстречать вас в бою, Одноглазый Демон рода Абэ, Хитоцуми-сан. — говорит красный и снимает дубину с плеч, перехватывает обратным хватом и ударяет пятой, окованной железом — в пол. Раздается хруст, доски не выдерживают такого обращения. Вот так и закончится жизнь этого Хитоцуми… и если думать рационально, то и пусть. Его убьют, так же как и сотни, тысячи других, а ведь мудрая обезьяна сидит на дереве и ждет пока в долине дерутся тигр с драконом, чума на оба дома, Тайра и Фудзивара… ведь так? Он — мой враг, но его убьют и без меня, зачем мне вмешиваться, я же не местная, я не повернута на всех этих законах чести и кровной мести, я — осталась живой и этого достаточно. Осталась сама живой и химэ тоже… вон в отключке валяется.

— Минуточку! — повышаю я голос и делаю шаг вперед. — Я, Такэда-но Аяко, вдова Господина Такэда, требую поединка у этого труса! Он — отказал мне в праве поединка дважды, струсив и прикрывшись лучниками!

— … это правда, Хитоцуми-сан? — голова красного поворачивается в сторону седобородого. Тот вздыхает и разводит руками.

— У меня был приказ, Мицусада-сан. — отвечает он. — Но Госпожа Такэда все правильно описала. Действительно я не имел права принять ее вызов… ранее. Теперь же, когда… — он осматривает разгромленный павильон. Вокруг — воины Тайра в алых доспехах, на полу — его люди в черных доспехах. На ногах из черных остался только он и кучка его людей. Они обречены, так же как и мы ранее. Кто-то невидимый пишет сценарий скверной пьесы, все как по нотам и я — сыграю свою роль до конца.