Я тяну время. Смотрю на его руки — сильные, спокойные; на шрам‑крыло, которое под светом лампы мерцает по краю, как филигрань. В моих пальцах — тёплая кружка с чаем; за стеклом — ниспадающий водопадом дождь. И вдруг понимаю, что больше всего на свете устала не верить. Не потому, что «хочется сказки», а потому что реальность, где у вещей нет памяти, — ложь похуже легенд.

— Я не бегаю ни от кого, — тихо говорю, и это звучит почти как «да».

Он не двигается. Только смотрит. Я замечаю, что дышу слишком часто. Глупо. Смешно. Живо. Он протягивает ладонь — открыто, вверх, как предложение. И ждёт.

Я кладу свою сверху. Моя тёплая, маленькая — в его горячей. На миг — ничего. Потом из‑под кожи, там, где кость близко к поверхности, проходит мягкая волна тепла — как от лампы, когда усиливают накал. Шрам на его запястье загорается сильнее, и в ту же секунду в воздухе прокатывается волна, отдаёт в пространство вибрацией; слышен тихий хрустальный звон — как будто по колокольчикам в оркестре провели кончиком кисти.

— Посмотри, — шепчет он.

За стеклом над Невой золотая царапина раскрывается, как нитка, из которой вытянули петлю. Линия становится шире и чуть‑чуть изгибается, повторяя русло реки. Свет не яркий — тёплый, как свеча, зажигаемая в тёмной комнате. Петербург делает негромкий вдох. Кажется, бронзовые львы за углом поворачивают головы. А потом где‑то далеко, у Ростральных колонн, вспыхивают огни — вне расписания. На секунду. Ровно настолько, чтобы сердце сделало лишний удар и замерло.

Я отпускаю его ладонь. Свет не гаснет, но словно «зашивается» — тоньше, тише.

— Это… — начинаю и не знаю, как описать увиденное. — Что это? Чудо? Сбой? Я никогда такого не видела.

В этот момент на подоконник мягко садится что‑то маленькое и лёгкое. Я вздрагиваю. Артур — нет. Он спокойно приоткрывает форточку. В комнату будто втекает ночной воздух. На внешней стороне стекла лежит тонкий чёрный квадратик — как наклейка. На нём мерцает едва заметная зелёная точка.

— Метка, — спокойно говорит он, снимая её ногтем. — «Мы заботимся о вашей безопасности», — вспоминается тонкий вежливый голос. — Они видели наш след.

— Нас… нашли? — спрашиваю глупо.

— Нас всегда находят, — отвечает он, бросая метку в кружку с оставшимся чаем. Жидкость глотает точку, та тухнет. — Вопрос — когда. И что мы делаем дальше.

Ноги подкашиваются; я сажусь на кровать. Он — на край стула, но ближе, чем прежде.

— Дальше я объясню всё, что смогу, — и спрошу. Ты позволишь мне остаться до утра? — произносит он без нажима. — Я побуду рядом. Тихо. Без прикосновений, если не захочешь. А утром увезу тебя в мастерскую, где у золота — поющие голоса, которые ты давно слышишь…

Слова обжигают не хуже чая. Я смотрю на подушку — точнее, на одну. На него — с его усталой прямотой во взгляде. На небо — где наша золотая царапина стала тонкой, как швейная нить.

— Останься, — говорю. — Но… с той стороны кровати. А перчатки — на тумбочке. Они меня пугают, когда они на твоих руках…

Он кивает — так, словно ему предложили самую дорогую награду. Снимает часы, кладёт рядом с перчатками. Плед шуршит. Лампа гаснет, оставляя хрупкий полумрак. В темноте слышно, как город дышит. И как мои мысли наконец перестают биться в стекле, как пойманная птица.

Я закрываю глаза. И ровно в тот момент, когда сон находит меня, где‑то наверху — над крышей, над чёрной лентой воды — тонкая золотая нитка рвётся ещё на миллиметр, как если бы кто‑то распарывал шов на небе тонким, бесстрастным лезвием.

В тишине раздаётся один‑единственный вежливый стук в дверь и тихий молодой голос из коридора — слишком близко от нашей «безопасной» квартиры:

— Госпожа Вересова? Мы всё ещё за безопасностью. Откройте, пожалуйста.

Глава 4. Артур.

Артур.

Стук повторился, настойчивый, уверенный и тот же вежливый голос произнес:

— Госпожа Вересова? Мы всё ещё за безопасностью. Откройте, пожалуйста.

Я чувствую ее напряжение, вижу, как Лиза тихо и медленно садится на край кровати, прячется в тень от стоящего рядом шкафа, поджимает ноги, сжимает пальцы в кулачки — она не прячется, а собирается. На ее лице нет страха и это главное. Я подхожу к двери, кладу ладонь на холодное дерево так, будто это не дверь, а зверь, которого надо погладить по гриве, чтобы он не рванулся и не растерзал до смерти.

— Ночь всё ещё идёт, — говорю ровно. — Дверь останется закрытой, уходите по-хорошему или мне придется принять меры. Я не буду повторять второй раз и начну действовать.

Пауза. Вежливость с той стороны чуть теплеет, как чайник перед тем, как запоёт.

— Лиза, мы всего лишь отвезём вас домой. Здесь небезопасно… для впечатлительных дам.

«Для впечатлительных». Он умеет подбирать слова-иглы. Я едва заметно качаю головой, чтобы Лиза видела: не верь. Тонко, почти не слышно клацает с внешней стороны — ещё одна метка на косяк двери. Аккуратные люди. Я накрываю щель ладонью и врубаю по полной защиту, жар моей драконьей кожи глушит их холодное «зрение».

— Оставьте приглашение, — отвечаю, чтобы отвлечь внимание, — Лиза с вами обязательно свяжется.

— Сегодня в семь, Мраморный дворец, — будто вздыхает голос. — Благотворительный приём. Тема вечера — безопасность артефактов и древние искусства. Прекрасной госпоже Вересовой будет приятно среди друзей.

Другая рука аккуратно просовывает карточку под двери. Плотная бумага, хлопок. На ощупь — как холодный снег, который ещё не спрессовали в ком. Я не открываю. Беру визитку из щели и кладу на стол, рядом с перчатками.

— До вечера, — добавляет голос. — И, пожалуйста… не рискуйте ради любовного порывов, поверьте это до добра не доведет.

Шаги удаляются, и тишина будто встаёт на цыпочки, чтобы замереть в полном безмолвии.

Лиза подходит ближе. В её зрачках ещё живёт гроза — та, что рвалась ввысь над Невой. Я касаюсь её локтя, спрашиваю взглядом: «ты как?». Она кивает. В комнате вдруг слышно, как бьётся мой пульс в стенах или это город продолжает синхронизироваться с нами.

— Он сказал «впечатлительных», — тихо произносит Лиза. — Это про меня?

— Это про нас, — отвечаю. — Про тех, кто чувствует. Им с такими неудобно.

Мы не зажигаем лампу. Сидим в полумраке, как двое, что учатся слышать одно и то же дыхание. Я рассказываю ей не про схемы, не про «как правильно», а про того мальчика, который стал когда-то Ордо Дамарис.

— У него была сестра, — говорю тихо. — Маленькая. Они стояли на набережной, когда небо однажды «поехало» — золотая нитка над водой дрогнула. Кто‑то обнял кого‑то так, как будто мир скоро исчезнет и осталась последняя минута. В ту секунду бездна расширилась. Девочку накрыло осколком света. Он выжил и поклялся больше не позволять любви распарывать надое небо.

Лиза слушает. Руки на коленях складываются лодочкой, это выглядит так словно по волнам плывет маленький кораблик, она сжимает ладони, будто хочет, чтобы никто не утонул в пучине.

— Он искренний, Лиза. Это делает его опаснее всех. Он не играет в злодея. Он спасает.

— От любви, — тихо говорит она. — Чтобы ничего не дрогнуло.

Я киваю. Сквозняк осторожно шевелит штору. На столе лежит и холодит пальцы его визитка. Тонкая золотая гравировка в виде песочных часов, она едва заметно блестит, когда на неё падает отблеск молнии.

— Почему нас тогда… — Лиза глотает слово «казнили», как жгучую таблетку. — За что?

Я закрываю глаза, делаю, чтобы перевести дыхание. Память возвращается запахом: горячая смола, железо, пепел в руках. Мы стояли на ступенях святилища. В моих руках лежала её теплая ладонь. Мы были выше всех совещаний и ниже любого неба. Мы сказали это вслух — не богам, не людям, друг другу:

— «Не позволим страху выбирать за нас. Держать небо — вместе. Любить не грешно, не сдаваться. Если мир распарывают — найти друг друга во что бы то ни стало и сшить, вернув мир».

Совет Порядка назвал это ересью. Они посчитали: если печати сольются, никто больше не будет жить «по правилам». Того же дня нас повели на площадь. Знаешь, что странно? Я не помню, как болело. Помню, как ты не отводила взгляда. И как небо стояло на нас — не обещало, не клялось. Просто было, как всегда, когда двое держатся за руки, говорят клятву и…