Я быстро считаю пролёты, что виднеются в полумраке. На втором — скрип, похожий на царапанье ногтя по тонкому стеклу. Нет, не ноготь: металл по камню. И где‑то очень далеко, как будто над водой, коротко и глухо «вздыхает» пространство — время замедляет свой бег.
Мы выходим в узкий коридор, где стены обшиты тёмным деревом. Артур ставит меня к стене, сам закрывает плечом. Через щель в двери просачивается мужской голос:
— Госпожа Вересова, не волнуйтесь, — вежливо и чуть лениво. — Мы отвезём вас домой. Мир хрупок для смелых жестов. Не надо рисковать.
Я не видела говорящего. Но уже знала, что у него зелёные глаза. И что слово «мир» для него — как стеклянный купол, под который ставят свежесрезанный цветок, чтобы он был красив и подольше радовал глаз.
Артур наклоняется к моему уху:
— Ещё пятьдесят шагов — и двор. Дальше — мой ход.
Я киваю, и он впервые за эту ночь берёт мою ладонь, сбрасывает с руки перчатку. Через кожу слышно, как в его запястье бьётся пульс — и как отвечают ему часы. Ритм собранный, управляющий, как у дирижёра. Мой пульс подстраивается сам.
Во дворе — тишина. Пахнет мокрым камнем, уличными выхлопами и бензином. Чернота Невы виднеется между домами, лицо обдаёт порывами ветра, с набережной тянет прохладой. Над крышей моргнул и выдохся прожектор — мягкая белая лужа света исчезла.
Артур подаёт короткий знак кому‑то в тени. Тень отвечает взмахом ладони и тихим свистом. Мы скользим вдоль стены, через арку — и выныриваем под арочным эрмитажным мостиком к Зимней канавке. Вода там всегда темнее, чем должна быть, как зеркало, забытое в чёрной комнате.
— Машина? — шепчу в напряжении, не в силах совладать с дрожью.
— Нет, дальше пешком, — так же тихо отвечает он. — Они закрыли все выходы на подъездных дорогах.
Придётся идти проулками, прячась в тени домов, прижимаясь к холодным стенам.
Мокрый гранит под каблуками скользит; я срываюсь на шаг быстрее, чем хочу, поскальзываюсь, почти падаю — и чувствую, как он без слов подхватывает меня за талию, возвращая равновесие. Дыхание касается моей шеи тёплой полосой, а потом пропадает, будто и не было. Он касается только тогда, когда нужно — словно чувствует меня и моё состояние.
Мы выходим на Дворцовую набережную — пустую и звенящую, как натянутая струна. Небо низко, и фонари висят в нём золотыми якорями. Где‑то далеко промокший город шаркает ночными дворниками; здесь — никого. Сверху разок вспыхивает мягкий свет луны из‑за серой тучи — как если бы кто‑то щёлкнул зажигалкой.
— Лиза, влево, — Артур едва заметно разворачивает меня к арке, ведущей на Мойку. — Держитесь ближе к стене.
— Держусь.
Мне хочется спросить, во что мы ввязались, и почему я знаю, как его кожа пахнет кедром и жаром, но во рту слишком сухо. Мы идём быстро. На повороте Артур останавливается на долю секунды — и я слышу в тишине лёгкий, едва уловимый шорох. Замираю.
Кто‑то идёт за нами; я поднимаю воротник. Мы идём против ветра.
— Они хорошо обучены, — шепчет Артур.
«Они». Многое в этой ночи обозначается местоимениями.
— Сюда, — он отмыкает узкую дверь в дом, где я никогда раньше не была. Запах пыли и воска — знакомый и успокаивающий, как в рабочей мастерской моего отца. Мы поднимаемся на три пролёта по деревянной лестнице, ступеньки чуть поскрипывают под ногами…
На четвёртом — мансардная площадка и ещё одна скрытая дверь. Он открывает, пропускает меня вперёд.
Комнатка над крышей — как шкатулка без бархата. Ничего лишнего: стол, два стула, узкий шкаф, чайник, лампа, окно в пол на Мойку. И большая кровать с серым пледом и одной‑единственной подушкой. Одна. Интересно, как я буду спать с незнакомым мужчиной? В этот миг мой затылок, моя шея мгновенно вспоминают его дыхание у кожи — память у тела иногда лучше, чем у головы.
— Извините за антураж, — говорит он спокойно. — Безопасные квартиры редко бывают красивыми. И — да, здесь одна кровать. Найду плед для вас в шкафу, а для себя возьму кресло.
Он снимает перчатки — жест медленный, почти церемониальный, и я чувствую, как город за окном будто на секунду делает вдох. Абсурд, но вдох — есть. Я его отчётливо слышу. Я ведь не сошла с ума?
— Можешь выдохнуть и расслабиться. Хочешь чаю? — добавляет он мягче, голосом, который мне очень знаком.
«Хочешь». Он не говорит «вам» — и я почему‑то рада этому «ты», будто оно вернулось издалека, а не родилось сейчас.
— Хочу, — выдыхая, отвечаю. — И… объяснений. Пожалуйста, поподробнее, с деталями, а то я чувствую себя сумасшедшей.
Он усмехается. Его губы дрожат — как у человека, что изо всех сил сдерживает смех.
Он ставит чайник, гремит посудой, выдвигает ящики, что‑то достаёт из старого комода. Окно озаряет молния, следом накрывает раскат грома.
Шум дождя за окном успокаивает, как шорох старых страниц. Я облокачиваюсь на подоконник. Дышу. На стекле остаётся лёгкое пятно тепла — моё. Снаружи — чёрная вода, блеск камня, жёлтые нити фонарей. И небо — низкое, тяжёлое, а в нём… щурюсь. Секунду назад там не было ничего. Сейчас — есть тонкая, как царапина, линия света, идущая поперёк темноты. Неживая молния — тонкий шов.
— Видишь? — спрашиваю, не оборачиваясь.
— Вижу, — говорит он сразу. Пауза. — Это из‑за нас с тобой.
Я хочу возразить. Рот открыт для «не смешите», но язык не послушен. Внутри, в самой глубине, саднит и тянет место, где обычно лежит мой скепсис.
— Сядь, пожалуйста, и постарайся успокоиться, — предлагает он, ставя кружку на стол. — Я расскажу всё, что знаю. А потом ты скажешь «стоп» — и я отвезу тебя домой. Или останемся тут до утра, пока город примет перемены и немного «остынет».
Я сажусь на край кровати. Кружка греет озябшие ладони. Он садится на стул напротив, но близко. В таком расстоянии слышно чужой пульс и собственные рваные мысли.
Он говорит просто, его голос звучит ясно:
— В прошлой жизни я был тем, кого здесь назвали бы императором. Не «царём» — слишком маленькое слово. Это было не про власть, а про защиту. Ты была моей хранительницей. Не «женой» в привычном смысле — тем, без кого я не мог держать небо в моей Империи драконов. Нас казнили в день нашей клятвы. Из зависти и страха. — Он смотрит в сторону, судорожно сглатывает, сжимает кулаки, будто вспоминает враждебные лица. — Порядок всегда боится любви, которая не спрашивает разрешения.
— Кто — «порядок»? — после горячего чая голос вернулся; дрожь прошла, и это уже хорошо.
— Те, кто пришли за тобой сегодня. Их нынешний лидер — молодой меценат. Он называет себя Ордо. По документам — Олег Дамарисов. Ему кажется, что он спасает мир. Он искренний. В моём мире его назвали бы фанатиком — это самое опасное.
Чай остыл. Я делаю ещё глоток. Пью, кручу кружку, чтобы занять руки. Вкус приятный, терпкий: апельсиновая корка, корица, мёд, какие‑то ещё специи и… будто дым от смолы — мой самый любимый. Я не говорила — но чай именно такой.
— Зачем мы здесь? И что вы… ты… хочешь от меня? — спрашиваю, впиваясь взглядом в его глаза. Замечаю: они светло‑карие, с крапинками янтаря вокруг зрачка. На миг кажется, что зрачки чуть вытянуты — взгляд становится хищным.
Он впервые за вечер улыбается как человек, а не как тот, кто только что говорил сквозь зубы, играя на щеках желваками.
— Я хочу твоего выбора. Осознанного. Хочу твоего согласия без проявления метки — не по «велению судьбы».
— А… ты сейчас о чём? — бросаю взгляд на кровать; лицо заливает жар, пульс учащается.
— Нет принуждения, Лиза. Скажи «нет» — и я отвезу тебя домой, поставлю охрану и уйду с твоей дороги. Я подожду. Скажи «да» — и я буду рядом, возьму за руку и поведу через века, как было раньше. На этот раз мы будем очень осторожны. И всё равно будем ошибаться. Но — вместе.
Слово «вместе» отдаётся глухой болью; щёлкает где‑то в груди, как внезапно распрямившаяся пружина в часовом механизме. За окном тьма снова озаряется молнией, а потом накрывает раскатами грома. Снаружи тонкая линия на небе становится ярче, будто кто‑то натянул золотую нить поперёк всего питерского неба.
