— Хочу на минуту к «Печати Памяти», — говорю. — К рамам и эмали. Я должна услышать «свой» голос.

Мы переходим в соседнюю сень, где стоят несговорчивые красавицы — рамы с потерянной позолотой, эмали с трещинами под слоем лака. Я выбираю небольшую шкатулку — голубую, с тонким золотым цветком по центру. Провожу кистью. Внутри — щелчок, как когда пружина часов на секунду расслабляется. Звук родной. Я наклоняюсь ближе, прижимаю щёку почти к стеклу. В темноте лака проступает светлая, как дыхание, линия. И — слово. Не у всех вещей есть слова, у этой — есть. «Держи».

Глаза щиплет, смешно и стыдно. Отвожу взгляд, моргаю. Артур рядом. Не задаёт вопросов, пока я не прошу.

— Скажи это ещё раз, — просит тихо. — Для меня.

— «Держи», — повторяю я. — И — «не сдавайся». Я… помню это чувство. Как будто мир шьёт шов из нашей клятвы. Неровный, но прочный.

— Верю, — говорит он.

В полдень полуденный выстрел должен бить по воздуху, как метроном города, но сегодня он «спотыкается» на долю секунды. Я не вижу крепости из этой комнаты, но слышу: эхо идёт не так, как всегда, длинной золотой нитью. В этот момент «Печать Памяти» откликается сразу во всём зале — позолоты звенят каждая на своей ноте, как если бы кто-то провёл пальцами по оркестру. По коже бежит мурашками дрожь, а браслет теплеет, становится почти горячим.

— Тише, — шепчу, не знаю кому — вещам, себе, городу.

«Тише», — отзывается где‑то в глубине — мой вчерашний голос у окна, когда золотая трещина расширялась над Невой.

И именно в эту секунду лампа под потолком выдаёт короткий «пик», камера моргает зелёным и загорается тончайший красный диод — как точка на чёрной коже браслета «метки», которую мы вчера бросили в чай.

Я поворачиваюсь к Артуру. Он уже смотрит на угол комнаты, где под потолком висит «всевидящее».

— Они получили то, что хотели, — говорит он ровно. — След.

— Какой? — шепчу.

Он кивает на мою ключицу. Я прикасаюсь — под подушечкой пальца горит тонкий полузнак. Неяркий, но живой. Половина «часов».

— Иди сюда, — просит Артур и встаёт так, чтобы закрыть меня от камеры корпусом. — Можешь… разрешить мне?

Я киваю. Он касается кончиками пальцев моей шеи — не знаками, а теплом, как если бы запаивал тонкий разрез. Пульс у меня и у него на секунду попадает в общий ритм. Мир выравнивается. Полузнак светлеет — и… остаётся. Не тает. Принято.

Где‑то за стеной коротко звякает лифт. В телефоне вспыхивает новое сообщение без имени: «Спасибо за подтверждение метки. 15:00 — демонстрация начнётся вовремя». Красный диод под потолком мигает ещё раз — неторопливо, как моргают люди, уверенные в себе.

— Кто-то уже поставил галочку, — произношу вполголоса.

— Пора заставить их поставить вопросительный знак, — отвечает Артур.

Он прикрывает мне плечи своим пиджаком. Я отворачиваюсь от камеры и делаю ещё один оттиск с клинка — на этот раз рука не дрожит. Бумага принимает графит мягко, податливо. Узор выходит чище, чем ожидалось и линия идёт не только сверху вниз, но и изнутри наружу, как если бы в клинке жило не «пламя», а память огня о том, ради чего он горел.

— Пошли, — говорю. — Мне нужно полчаса тишины. А потом — к Ростральным. Ты говорил, там «Печать Огня» иногда слушается.

— Слушается тех, кто держит слово, — отвечает он.

Мы сворачиваем инструменты, я убираю оттиски в конверт, подписываю: «узор у гарды, стадия 1». Красный диод под потолком гаснет — или мне хочется так думать. Браслет на запястье дышит своим теплом, как чужая ладонь, которой не давали разрешения так долго держать, что она уверилась в том, что право уже её.

Я набрасываю шарф, смотрю на стекло витрины. Там отражаемся мы — двое без картинок из прошлого, но с узором, который проступает сам, где бы мы ни были. На шее, в городе, в вещах. Я касаюсь пальцами полузнака, и он отзывается тихим, тёплым пульсом. Моя шея — моя. Мой выбор — мой.

Камера над нами снова щёлкает еле слышно, как капля по стеклу. За мгновение до того, как мы выходим из реставрационной, вижу что зелёная точка меняет цвет на синий — «передача завершена».

В коридоре на меня «случайно» натыкается стажёр фонда с бейджем «Дамарис». Он извиняется, прижимает к груди планшет и экран на секунду поворачивается ко мне.

На нём виднеется увеличенное фото моей ключицы. Полузнак горит точно так же, как сейчас. И под снимком — подпись аккуратным шрифтом: «Подтверждение Истины. Этап 1. Вересова Е. В.».

Глава 6. Ордо

Олег Дамарисов (Ордо)

Элиза… Когда я увидел её в первый раз, я думал, что не узнаю её!

Но нет, всё те же огненные волосы, те же глубокие, как озёра, огромные голубые глаза, тонкая девичья фигура, ключицы, впадина высокой груди… Молодая, красивая женщина с шёлковистой кожей.

Всё в ней осталось таким же, как тогда, в тот день, который в моей памяти отпечатался на века.

За окном утро цвета олова. На подоконнике остывает чай с дымком и апельсиновой коркой, так пахнет её любимый настой, который я тоже силюсь полюбить.

Я беру пульт, нажимаю, и вижу, как на экране появляется крупный план женской ключицы, на которой горит полузнак песочных часов. Знак сияет оттенком золота, как если бы кожа встрепенулась и вспомнила, что на теле есть метка истинности, и она… та самая Элиза, девушка со знаком принадлежности Императору Драконов.

— Элиза Вейл, — тихо произношу, смакуя каждое слово. Её имя ложится на язык, как тогда… Несколько веков назад — ровным счётом ничего не изменилось. — Сегодня ты будешь смотреть только на меня, я не дам свершиться акту вашей любви, что поделать. Приходится выбирать: или двое счастливых влюблённых, или целостность мира. И для меня лучше отдать в жертву одну единственную женщину, чем дать исчезнуть целому городу с его жителями.

Моя помощница Марина стучит один раз и входит. — Олег Валерьевич, запись с камеры готова, и ответ от музея на наш запрос… Правда, он пока без подписи. Хотите посмотреть? Коротко киваю, жестом выпроваживаю Марину — не люблю, когда мне мешают.

На секунду замираю: воспоминания жгут диким огнём, выворачивают душу, картины из прошлого яркой чередой мелькают знакомыми образами, заставляя погружаться в прошлое и испытывать боль.Беру планшет, не торопясь, перелистываю кадры.

Она. Её шея. Полузнак. Рядом — Артур Белояров, его глаза на весь экран; на секунду зрачок становится вытянутым, в них вспыхивает драконье пламя. Надо же, он вспомнил её, и я уверен, что он за ней пришёл.Глаза Элизы прикрыты только наполовину.

Глаза Артура… В них загорелось пламя, и это пламя привыкло сразу же брать то, что ему нужно.

— Подпись будет через час, — говорю сдержанно. — Отнесите директору музея письмо от фонда. Сделайте это максимально вежливо, так, чтобы Лизе Вересовой стоило поднять глаза — и она тут же увидела наше послание.

— Сделаю, Олег Валерьевич, — ответила Марина и, как хорошо обученный персонал моего фонда, уже собиралась исчезнуть, тихо прикрыв за собой дверь.

— И позовите Данилу, — крикнул я ей уже вслед.

Марина уходит, а я допиваю чай. Чужая любовь всегда будет плохим сторожем большого города. Я это знаю лучше всех: когда‑то золотая нить дрогнула над водой, сестра шагнула ближе — и юное тело полетело вниз, а еще через миг стало холодным. С тех пор слово «спасать» для меня значит немного другое…

Данила заходит, как привык, — порывисто и быстро.

— Ты просил выставить наблюдение, — он кладёт на стол папку. — Белояров с нею не расстаётся. Держится на полшага позади, но если видит нашего человека, тут же встаёт и разворачивается спиной, закрывает её от обзора камеры…

— Ну что ж, Белояров — почти как хорошая собака, — говорю с усмешкой. — Держать дистанцию, пока я не скажу форсировать события.

Он фыркает, но молчит. Привык подчиняться, знает, что, в случае чего, я верну его в то время, где он был заперт в башне, приговорённый к казни.

— Браслет, — напоминаю. — Тепловая метка включена? Сигнал при сильных эмоциях на него поступает?