Мы оба потеряли опору. Саша упал на колено, я ударилась боком о него, но его руки не разжались. Он вытащил меня на мелководье, затем выше, к снегу.

Последние метры мы не прошли красиво. Я ползла, отталкиваясь ногами. Саша тянул за мокрое пальто, срывался и снова вставал. Когда до нас добежали спасатели, он еще держал мой ворот обеими окровавленными руками.

Меня перевернули на спину, раскрыли термоодеяло и укутали поверх мокрой одежды. Кто-то надел кислородную маску. Другой голос спрашивал имя, дату и где болит.

— Надежда Лебедева. Третье февраля. Голова... правый бок. Саша где?

— Мужчину осмотрят отдельно. Не двигайтесь.

Я повернула голову. У канала стояли люди в светоотражающих куртках. Один удерживал Толю возле дороги. Другие заслонили Сашу. Я увидела только серый свитер под расстегнутой курткой и руку, с которой капала вода.

Потом меня подняли на носилки.

В машине скорой помощи стало слишком светло. Ножницы разрезали мокрый рукав, манжета сдавила плечо. Я пыталась спросить о Саше, но слова распадались под кислородной маской.

За открытыми дверями кто-то крикнул:

— Мужчину, который снова пошел к воде, ведите во вторую машину! Быстрее, он руки не чувствует!

Двери закрылись прежде, чем я увидела, кого повели.

Саша выбрался вместе со мной. Я помнила его руки, голос, кровь на разбитом стекле. Но вдруг перестала понимать, когда именно он оказался на берегу и не вернулся ли в воду после того, как меня унесли.

Свет над носилками вытянулся в белую полосу.

Он мог не выбраться.

На этой мысли сознание оборвалось.

— Саша жив, — сказала Лида прежде, чем я успела спросить. — Начни с этого. Он жив.

Потолок над кроватью был белым, за окном стояло серое утро. В груди при каждом вдохе что-то упиралось изнутри, голова казалась тяжелой и плохо закрепленной. Я повернулась к Лиде слишком резко, и палата качнулась.

— Он вернулся в воду...

— Нет. После того как тебя передали спасателям, Саша подошел к краю и показал, где лежит машина. Его сразу отвели к другой скорой. На кистях порезы, наложили швы. Еще легкое переохлаждение. Он был в сознании и пытался выяснить, в какую больницу тебя повезут.

Воздух вошел глубже, ребро ответило болью. Я прижала ладонь к правому боку и все равно продолжила дышать.

— А Толя?

— Жив. Его задержали возле дороги. Подробности потом, когда голова перестанет превращать каждое слово в тяжелую мебель. Карина передала Ирине фотографии графика и подтвердила, что слышала угрозы. Твое прежнее заявление тоже уже подняли.

Лида не стала пересказывать разговоры сотрудников и строить версии. Подвинула кнопку вызова ближе к моей руке и села обратно.

Врач объяснил состояние днем. Переохлаждение удалось остановить, сотрясение требовало наблюдения, в правом ребре была трещина. На плече, предплечье и груди темнели следы захвата и ремня. Операция не требовалась, зато запрещались резкие движения, тяжелые сумки, вождение и героические попытки вернуться на работу через три дня.

Последний пункт она произнесла, посмотрев на мою сумку с документами, которую Лида зачем-то привезла в больницу.

— Это не для работы, — возразила подруга. — Я принесла зарядку и очки. Сумка просто считает себя членом семьи.

Врач не улыбнулась, но документы велела забрать домой.

Саша пришел вечером. Обе кисти были забинтованы, на левой повязка доходила почти до запястья. Он двигал пальцами осторожно и держал руки перед собой, словно впервые получил их без инструкции.

Лида поднялась.

— Я выпью кофе в коридоре. Если кто-то из вас решит сейчас пожертвовать собой ради другого, говорите громче. Стены тонкие.

Когда дверь закрылась, Саша остановился у кровати. Не сел, пока я не указала на стул.

— Я думала, ты не выбрался, — сказала я. — В скорой услышала, что тебя снова ведут к воде, потом ничего не помню.

— Я подошел к краю, чтобы показать спасателям заднее окно. Они решили, что моих указаний достаточно, и отвели к врачам. В воду второй раз я не входил.

Он говорил спокойно, но под глазами залегли темные тени. На сером свитере, который я видела у канала, теперь не было ни воды, ни крови. От этого случившееся казалось не меньше, а точнее.

— Если бы ты не приехал...

— Я приехал, потому что получил сигнал и уже ждал рядом. Система сработала. Ты ее включила. Потом сопротивлялась, удерживала его в разговоре, пристегнулась и помогла выбраться. Не отнимай у себя половину спасения.

— Но в воду вошел ты. Разбил стекло, порезал руки. Я не знаю, как это вернуть. Что бы ты ни попросил, я...

— Не заканчивай эту фразу.

Голос остался негромким, однако я замолчала.

Саша положил забинтованные кисти на колени, не пытаясь коснуться меня через боль.

— Я не приму любовь, совместную жизнь или брак как плату за то, что полез в воду. Если после восстановления ты поймешь, что не хочешь быть со мной, это не сделает спасение ошибкой. Я хотел, чтобы ты жила. Не чтобы после этого принадлежала мне.

— Я выбрала тебя раньше. В твоей квартире, до дачи, канала и этих бинтов. Сказала, что люблю. А в машине сказала Толе, что даже твой уход не вернет меня к нему. Сейчас я благодарна тебе так сильно, что не умею держать это чувство отдельно. Но любовь появилась первой.

Он выдохнул и откинулся на спинку стула. Напряжение в плечах ослабло не полностью.

— Тогда договоримся: благодарность не дает мне дополнительных прав. Ни на твою квартиру, ни на решения, ни на будущее. А любовь мы проверим временем, когда рядом не будет воды.

— Согласна. Но благодарить все равно буду. Это мое право.

— Принимаю. Только без формулировки «что бы ты ни попросил». Она опаснее разбитого стекла.

Я протянула руку ладонью вверх. Саша посмотрел на бинты и осторожно положил сверху запястье, единственное место без порезов.

— Поцелуй меня, — попросила я. — Недолго. Ребро против больших чувств.

Он наклонился медленно, опираясь локтем на край кровати. Поцелуй получился коротким, почти неподвижным. В нем не было ни облегчения, превращенного в страсть, ни обещания, что страх закончился. Только подтверждение: мы оба здесь.

Через два дня пришла Ирина. Принесла папку, но не раскрыла ее, пока врач не закончил осмотр.

— Анатолий задержан, дальнейшую меру определяют в установленном порядке, — сказала она. — Прямой контакт с вами сейчас исключен процессуально. Любые попытки передать сообщение фиксируются, общение по имущественным вопросам идет через представителей.

— Предыдущее заявление что-то изменило?

— Да. Само по себе оно не могло заранее остановить его, но теперь подтверждает последовательность: голосовое сообщение, фотографии, ключ, слежка. Есть запись из кафе, материалы Карины, данные сигнала и гаражные камеры. Это не случайная ссора бывших супругов, возникшая в один вечер.

Ирина не называла статью и не обещала быстрый приговор. Говорила только о том, что уже зафиксировано и какие действия будут следующими.

Из папки она достала закрытый конверт.

— Представитель Толи пытался передать письмо. Вы не обязаны его читать. Могу вернуть отправителю или оставить в материалах без вашего ознакомления.

На конверте стояло мое имя прежним почерком: «Наде». Рука не потянулась к бумаге.

— Оставьте у себя. Я не хочу знать, как он объяснит мне мое похищение.

Ирина убрала письмо, не спрашивая, уверена ли я.

Карине я написала в тот же день: «Спасибо за предупреждение и фотографии. Они помогли подтвердить опасность. Продолжать общение я не готова».

Ответ пришел через несколько минут: «Понимаю».

Я не открыла ее страницу, не стала выяснять, вернулась ли она к Толе и где будет растить ребенка. Предупреждение сохранило значение. Предательство тоже.

Домой меня выписали через несколько дней. В съемной квартире все стояло на прежних местах: оранжевый чайник, две чашки, рабочие папки, вымытая доска, на которой Саша когда-то проиграл укропу. Только мое тело больше не считало эту обычность естественной.