— Прекрати! Я не собираюсь тебе вредить, но ты вынуждаешь меня держать тебя.

Свободной рукой я царапнула его щеку. Толя выругаться не успел: телефон в моей ладони зазвонил, на экране появилось имя Саши. Толя выдернул аппарат и сунул в карман пальто.

Оружия у него не было. Были вес, злость и двадцать три года знания о том, куда надавить, чтобы я перестала сопротивляться. Но прежней покорности уже не было.

Я обмякла на секунду, заставив его принять вес, затем резко оттолкнулась обеими ногами. Мы ударились о крыло внедорожника. Сработала сигнализация моей машины, вспыхнули фары. Толя прижал мой локоть выше, толкнул к пассажирской двери своего автомобиля и открыл ее брелоком.

— Саша уже идет сюда. Отпусти меня сейчас, и ты хотя бы не добавишь похищение к заявлению.

— Это не похищение. Мы поговорим и вернемся.

Пассажирская дверь открывалась не полностью: рядом стояла бетонная колонна. Толя втиснул меня в узкий проем, ударив бедром о порог. Я ухватилась за стойку и попыталась вытолкнуть себя обратно. Он отрывал мои пальцы по одному.

— Нет! Я не сяду с тобой!

Последний крик сорвался, когда он навалился плечом и втолкнул меня на сиденье. Дверь захлопнулась. Я сразу дернула ручку, распахнула ее на ладонь, но Толя снаружи ударил по двери всем весом. Металл прижал пальто, едва не зажав руку.

Пока я освобождала рукав, он обежал капот, сел за руль и тронулся прежде, чем дверь закрылась до конца. Автомобиль дернулся. Я снова потянула ручку, но на повороте меня бросило к панели. Толя захлопнул дверь движением машины и нажал блокировку.

— Выпусти меня!

— Пять минут. Потом сама решишь.

Он вывел внедорожник на пандус, не посмотрев на меня.

— Я уже решила. Остановись!

Он прибавил скорость на подъеме. Внедорожник вышел из нижнего ряда, шина задела ограничитель, и меня швырнуло вперед. Я застегнула ремень. Щелчок прозвучал громче мотора.

Толя посмотрел на ремень и коротко усмехнулся.

— Сама села, сама пристегнулась. Перестань изображать пленницу.

— Ты затолкал меня силой. Я пристегнулась, потому что хочу пережить твою езду.

Под прикрытием рукава я прижала большой палец к боковой кнопке часов. Три коротких нажатия. Запястье отозвалось слабой вибрацией.

Сигнал ушел Лиде и Саше.

Я не знала, увидели ли они его. Не знала, работает ли передача под бетоном. Но когда мы поднялись к выезду, часы завибрировали еще раз — подтверждение уже было внутри системы.

У шлагбаума Толя остановился за другой машиной. Справа находилась будка оператора, в окне двигался человек. Я потянулась к клаксону. Толя перехватил руку и прижал к панели.

— Только попробуй. Киреев прибежит сюда, и я не отвечаю за то, что с ним сделаю.

— Он тебя не боится.

— Зря. Он решил, что может забрать чужую жену, а я буду платить за квартиру и наблюдать, как вы устраиваете жизнь на мои деньги.

Шлагбаум поднялся. Я крикнула оператору, но стекла были закрыты, позади нетерпеливо посигналили. Толя выехал на улицу и резко повернул. Будка исчезла за бетонной стеной.

На часах было девять часов семь минут.

— Твои пять минут закончились.

— Они еще не начинались. Здесь ты только кричишь и повторяешь фразы юриста. Поговорим там, где никто не будет тебя настраивать.

— Куда ты меня везешь?

— Недалеко. На дачу. Ты знаешь дорогу.

До дачи его матери при свободной дороге было около сорока минут. Вечерний поток уже редел, но Москва все еще держала машины светофорами и узкими съездами. Я следила за поворотами, названиями улиц, временем на панели. Сначала мы двигались на север, затем ушли к северо-западу.

Телефон в кармане Толи снова зазвонил. Он достал его на светофоре. На экране было имя Саши и семь пропущенных вызовов.

— Он уже понял, что ты меня забрал. Остановись у ближайшего поста или магазина.

Толя отклонил вызов и выключил телефон.

— Он понял только то, что ты опаздываешь. Если не будешь устраивать истерику, через час сама ему позвонишь.

— Экстренный сигнал уже отправлен.

Я солгала лишь наполовину: не знала, дошел ли он. Толя быстро посмотрел на мой телефон, потом на приборную панель. На часы под рукавом не взглянул.

— Какой еще сигнал?

— Тот, который мы настроили после твоей фотографии. Мое местоположение видят два человека.

Он сильнее сжал руль.

— Киреев сделал из тебя больную. Раньше ты не жила с кнопкой тревоги и не боялась собственного мужа.

— Раньше мой муж не следил за мной, не вырезал мое лицо со свадебной фотографии и не заталкивал в автомобиль.

— Я пытаюсь остановить то, что ты делаешь с нами! Ты подала заявление, отдала чужим людям мой голос, настроила слежку и теперь называешь опасностью любой мой шаг. Я потерял дом, машину, деньги, знакомых. Даже Карина ушла, потому что ты убедила всех, что я чудовище.

Он перескочил с Саши на квартиру, как переходил в кафе от мебели к любви. Я поняла, что удерживать его в разговоре безопаснее, чем позволить ярости существовать без формы.

— Что должно произойти на даче?

— Ты меня выслушаешь. Без записи и свидетелей. Вспомнишь, кем мы были до этого цирка.

Он вошел в поворот слишком быстро. Меня прижало ремнем, и вопрос пришлось вытолкнуть вместе с воздухом.

— А потом?

— Потом скажешь Кирееву, что тебе нужно время. Заберешь заявление. Мы не обязаны сразу жить вместе, можно начать нормально встречаться, разговаривать, вернуть доверие.

— Пока беременная Карина живет у коллеги и ждет, решишь ли ты снова стать отцом?

— Не вмешивай ребенка. Я уже сказал, что буду помогать. Но никто не имеет права требовать, чтобы я похоронил двадцать три года ради одной ошибки.

— Измена длилась десять месяцев. Выселение было подготовлено. Слежка продолжалась после развода. Сейчас ты везешь меня против воли. Какая из этих частей для тебя одна ошибка?

Толя ударил ладонью по рулю. Машина качнулась в полосе, соседний водитель посигналил.

— Ты научилась разговаривать его словами!

— Это мои слова. Тебя злит именно это.

Он дышал через рот. Свет встречных машин резал лицо попеременно белым и красным. Я держала ладони на коленях, чтобы он не увидел, как пальцы пытались унять остаточное напряжение после выкрученной руки.

— Киреев появился через две недели после того, как ты ушла, — сказал Толя. — Ты даже не попыталась сохранить семью. Нашла мужчину с правильными фразами и позволила ему играть благородного. Думаешь, он останется, когда ты перестанешь быть несчастной женщиной, которую можно спасать?

— Я выбрала Сашу до того, как ты затолкал меня в машину. Он не получил меня за помощь. И если завтра он уйдет, это не вернет тебя.

— Он уйдет. Такие мужчины любят выглядеть достойными, пока им удобно. Потом ты останешься одна и поймешь, что разрушила единственную настоящую семью.

— Тогда я останусь одна. Это не делает тебя моим мужем.

На часах сменились девять двадцать девять. Мы выехали за плотную городскую застройку. По краям дороги темнели полосы леса, снег в свете фар казался твердым, почти синим. Я узнала поворот к поселку, где стояла Толина дача.

Несколько раз позади появлялись одни и те же фары. Они не приближались и не мигали. Я не знала, была ли это машина Саши или случайный водитель. Не обернулась надолго, чтобы не выдать надежду.

— Ты говоришь, что хочешь вернуть семью, — продолжила я. — Но ты не спрашиваешь, чего хочу я. Назови честно: чего ты добиваешься сейчас?

— Чтобы ты перестала смотреть на меня как на постороннего.

— Я смотрю на тебя как на человека, который меня похитил. Что должно измениться после пяти минут на даче?

— Ты должна понять, что не можешь просто вычеркнуть меня! — Он сорвался на крик. — Не можешь стать Лебедевой, лечь с другим мужчиной и вести себя так, будто меня не было. Я двадцать три года был центром твоей жизни.

— Был. Но ты сам вышел из нее.

— Я не могу видеть тебя счастливой без меня.