В его словах прозвучала такая глубокая, застарелая боль, что мне стало страшно не за себя, а за него. Что-то в его прошлом заставляло его так бояться близости. Так бояться себя.

— Что ты хочешь сказать? — осторожно спросила я.

Он покачал головой.

— Ничего. Просто… уходи. Сейчас. Пожалуйста.

Я поняла, что больше ничего не добьюсь. Не сегодня. Я взяла свою сумку, поправила юбку. Уходя, я остановилась у двери.

— Я не сожалею, — сказала я четко, глядя на его спину. — Ошибка или нет, я не сожалею.

Он не ответил. Не обернулся.

Я вышла в пустой, темный коридор. Лифт ехал медленно. В отражении зеркальных стен я видела свое лицо — раскрасневшееся, с опухшими губами, с глазами, полными смятения. Я трогала губы пальцами, вспоминая его поцелуи. Страсть была огненной, всепоглощающей. Но послевкусие было горьким. От его отчаяния. От его страха.

Дома я долго стояла под душем, пытаясь смыть с себя его запах, его прикосновения. Но они въелись под кожу. Я легла в постель, но сон не шел. Перед глазами стоял он — сначала неистовый, властный, а потом сломленный, полный вины.

Он боялся не контракта. Он боялся себя. И это было самой опасной тайной из всех.

На следующий день я пришла на работу ровно в восемь. Сердце бешено колотилось, когда я подходила к своему столу. Его кабинет был пуст. Чашка с кофе, которую я по привычке приготовила, стояла нетронутой.

Он появился только в десять, в сопровождении двух мужчин в строгих костюмах. Он прошел, не глядя в мою сторону, и закрыл дверь. Жалюзи опустились.

Весь день мы не пересеклись. Поручения приходили через секретаршу. Он будто вычеркнул меня из своего поля зрения.

К концу дня я не выдержала. Написала ему в чат:

«Нам нужно поговорить.»

Ответ пришел через час:

«М.А. Воронов: Не о чем. Выполняйте свою работу.»

Это было хуже, чем крик. Это было игнорирование. Стирание.

Я собралась уходить, когда его дверь наконец открылась. Он вышел, уже в пальто. Увидев меня, замедлил шаг. Его взгляд скользнул по мне, быстрый, как удар хлыста, и снова стал пустым.

— Екатерина, завтра подготовьте отчет по квартальным расходам. К 10 утра.

— Максим…

— Максим Андреевич, — жестко поправил он. — В офисе. Всегда. Не забывайте об этом.

Он развернулся и ушел. Я осталась стоять, чувствуя, как ледяная пустота заполняет меня изнутри.

Он решил. Он выбрал правила. Контракт. Одиночество. И отгородился от меня новой, еще более высокой стеной.

Но я видела трещину в этой стене. Видела боль в его глазах. И знала одно — то, что вспыхнуло между нами, нельзя погасить приказом. Оно будет тлеть. И рано или поздно снова вырвется наружу.

Вопрос был только в том, что оно сожжет, когда вырвется.

Неделя прошла в ледяном чистилище. Он был подчеркнуто корректен, невыносимо холоден и абсолютно недоступен. Все поручения — через секретаршу. Взгляд — сквозь меня, как сквозь стекло. Он выстроил фортификацию из формальностей, и штурмовать ее у меня не было ни сил, ни права.

Я пыталась утопиться в работе, но мысли постоянно возвращались к тому вечеру. К его рукам на моей коже. К его губам. К его глазам, полным ужаса от собственной потери контроля. Что он так боялся в себе?

Ответ пришел с неожиданной стороны.

В пятницу, когда я задержалась, чтобы доделать тот самый квартальный отчет, в офис пришла пожилая уборщица, Мария Ивановна. Она работала в здании со дня его открытия и знала все сплетни. Обычно мы лишь кивали друг другу, но в тот вечер она, протирая пыль с моего стола, вдруг сказала:

— Тяжело вам, девонька, с ним, да?

Я вздрогнула, оторвавшись от экрана.

— С кем?

— С Вороновым-то, — она кивнула в сторону его кабинета. — Вижу я, как он с людьми обращается. Отстраненный. Как отец его покойный.

Меня будто током ударило. Я почти ничего не знала о его семье.

— Его отец?

Мария Ивановна оглянулась, хотя вокруг никого не было, и понизила голос:

— Андрей Воронов. Та еще была фигура. Бизнесмен старой закалки. Жесткий, беспощадный. Говорят, семью свою в ежовых рукавицах держал. Жену, говорят, до нервного срыва довел. А сына… — она покачала головой. — Максим-то маленький все пытался отцу угодить. А тот только критиковал. Никогда не похвалит. Я тут еще в старом здании работала, когда он мальчишкой после школы в офис к отцу приходил. Сидит в углу, уроки делает, а сам на отца смотрит, как на бога. И не дождется ни ласкового слова.

У меня сжалось сердце. Я представила мальчика с темными волосами и серьезными серыми глазами, жаждущего одобрения, которого никогда не получит.

— А что с его матерью?

— Умерла рано. От болезни. А может, от жизни, — вздохнула Мария Ивановна. — А потом, года четыре назад, и старик Воронов умер. Инфаркт. Максим компанию принял. И знаете что? Стал точь-в-точь как отец. Еще жестче, еще холоднее. Будто боится хоть каплю слабости показать. Будто доказывает тому, в гробу лежащему, что он достоин.

Она взяла свою тележку с уборочным инвентарем.

— Вы не принимайте близко к сердцу, милая. У него душа, поди, болит, да выхода боли той нет. Вот и леденит все вокруг.

Она ушла, оставив меня с новой, тяжелой правдой. Его холод, его контроль, его страх близости — все это были не просто черты характера. Это была броня. Выкованная в детстве, закаленная годами борьбы за любовь, которую так и не дали.

Теперь его отчаяние в ту ночь обрело новый, страшный смысл. Он боялся не меня. Он боялся стать таким, как его отец. Боялся причинить боль тому, к кому испытывал чувства.

В понедельник я смотрела на него уже другими глазами. Когда он отдавал очередное безапелляционное распоряжение, я видела не тирана, а испуганного мальчика, который научился выживать, только будучи самым сильным, самым непробиваемым.

Это понимание не облегчало боль от его отстраненности, но добавляло ей горечи. И еще — опасной надежды. Если его стены были построены на страхе, значит, их можно было разрушить. Не штурмом, а… чем-то иным.

Судьба, впрочем, решила действовать быстрее.

Она пришла без предупреждения в самый разгар рабочего дня. И на этот раз это была не Алиса.

Женщина в дверях открытого пространства офиса выглядела сногсшибательно. Длинные платиновые волосы, идеальный макияж, красное облегающее платье, которое кричало о деньгах и уверенности. Она прошла прямо к моему столу, игнорируя попытку секретарши ее остановить.

— Я к Максиму, — заявила она, глядя на меня сверху вниз. Голос был низким, с хрипотцой. — Сообщите ему, что здесь Ольга.

Ольга. Имя прозвучало как знакомый удар. Я вспомнила — в одной из старых светских хроник, которые я в порыве слабости когда-то искала, была фотография Воронова с женщиной. Подпись: «Максим Воронов и Ольга Захарова на закрытой вечеринке». Это было года три назад.

— У Максим Андреевич совещание, — автоматически ответила я. — Вы можете подождать или…

— Я не буду ждать, — она улыбнулась, но в улыбке не было тепла. — Я знаю его график. Совещание закончилось пять минут назад. Просто скажите, что Ольга здесь. Он примет.

Ее уверенность была оскорбительной. Я набрала его внутренний номер. Он ответил почти сразу.

— Да?

— Вас здесь… Ольга Захарова. Без предупреждения.

На том конце провода повисла короткая, но очень красноречивая пауза.

— Проводите ее в переговорную номер два. Я подойду через пять минут.

Я положила трубку.

— Максим Андреевич примет вас в переговорной. Пойдемте, я провожу.

— Не трудитесь, — она махнула рукой. — Я знаю дорогу.

Она направилась к переговорной, оставив за собой шлейф дорогого, удушающего парфюма. Я села, пытаясь совладать с новой волной ревности, на этот раз более темной и острой. Алиса была раздражающей, но эта… эта чувствовалась иначе. Опаснее.

Через двадцать минут дверь переговорной открылась. Первым вышел Воронов. Его лицо было каменным, но в уголке глаза я заметила крошечный нервный тик. Он что-то сказал через плечо, кивнул и направился к своему кабинету, не глядя по сторонам.