Зайдя, я быстро оглядел помещение и комиссию. Обстановка прямо-таки кричит о работе. Сразу бросаются в глаза шкафы с книгами коммунистических идеологов, большая карта мира и портрет Брежнева. Касательно состава участников на меня внимательно смотрели два мужчины средних лет, дама постарше и совсем пожилой товарищ с кустистыми бровями. Все такие представительные и строгие.

Начала расспросы женщина, пробежавшись по анкете. Сначала всё шло гладко, а потом она вдруг нахмурилась.

— Никита Ярославович, вы указали, что владеете английским, немецким и французским языками? — её брови забавно поползли вверх.

— Не просто владею, я пишу на них стихи, — не удерживаюсь от небольшой провокации.

В кабинете повисла тишина. Меня внимательно разглядывало четыре пары глаз, и в них не чувствовалось особенной доброты.

— Судя по анкете, вы окончили обычную подмосковную школу. Далее техникум, армия и завод. Откуда столь необычные познания в лингвистике? — слово взял наиболее лощёный дядечка, явно представитель международного отдела. — Для подобных познаний необходимо специальное обучение в профильном ВУЗе. Но у вас его нет.

— Домашнее обучение, с самостоятельными занятиями, чтением иностранной литературы в подлиннике и прослушиванием музыки. Общения только не хватало, отчего мой вариант языка излишне академичен или архаичен. Но я сейчас работаю и над современным произношением. Плохо, что не хватает материалов, однако вроде получается выкручиваться. По крайней мере, с продюсером Фарианом мы спокойно общались как на немецком, так и на английском языке. Ещё ему понравилась моя песня на французском, хотя для её прослушивания он привлёк помощника.

Снова тишина и подозрительные взгляды. Дед так вообще смотрел на меня волком. Он начал что-то понимать.

— Как понять «домашнее обучение»? — наконец, произнесла дама.

— Дедушка — князь Трубецкой, бабушка — княгиня Оболенская, да и вторая бабушка из купцов Яковлевых получила замечательное образование. Мама с папой языками и литературой особо не интересовались, они геологи. Вот старики и вложили в меня все доступные знания.

Очередное молчание, на этот раз гнетущее.

— Вот оно, значит, как. Контра недобитая и их внучок! — воскликнул дедок прокуренным голосом, обнажив жёлтые зубы вперемежку с железными. — А теперь он за границу собрался. Да я…

— Проглотит свои зубы прямо сейчас, если ещё раз оскорбит моего деда-фронтовика, кавалера орденов Славы, и бабушку, также имеющую награды. И гори оно всё огнём!

Впиваюсь в поперхнувшегося деда злобным взглядом и приготавливаюсь впечатать ублюдку ногой в рыло. Тот понял, что это не шутки, побледнел и даже подался назад. А нечего языком трепать! Есть такая штука, как честь, которая точно неизвестна большевицкой сволочи, которую явно представляет здесь старый недоумок. Я дворянин — что осознал после попадания, мне это нравится, и статусу надо соответствовать. А эта курва, судя по всему, служила в НКВД или какой-то большевик, переживший сталинские чистки. Не похож он на бывшего офицера или солдата, какой-то слишком сытый, несмотря на общую потёртость. Наверняка в тылу пересидел, где вкусно жрал и сладко спал.

Ситуацию разрядил комитетчик, так как двое остальных членов комиссии впали в прострацию. Наверное, это первый случай, когда претендент на поездку не лебезит и ведёт себя подобным образом.

— Товарищи, мы углубились в какие-то дебри, далёкие от предмета нашего обсуждения, — спокойно произнёс дяденька, но посмотрел на меня весьма хмуро, предупреждающе. — Никита Оболенский — сирота, его родители погибли в экспедиции. Он никогда не был замечен в непристойных действиях, а в армии проявил героизм, задержав нарушителя границы, за что получил награду. Также Никита считался отличником боевой и политической подготовки и создал в округе ансамбль песни и пляски. Надо признать, что наш соискатель всегда имел склонность к музыке и поэзии. А ещё…

— А ещё он поёт на иностранных языках и угрожает расправой уважаемым людям, — проскрипел дед, одарив меня взглядом, полным ненависти. — Я этого так не оставлю и скручу наглеца в бараний рог! Будет мне здесь кто-то угрожать. Посему считаю работу комиссии законченной, и Оболенскому в выезде отказано.

Хрустя суставами, старый пердун встал со стула и прошаркал к выходу. Вот и съездил за границу, осуществив мечту! Кто меня за язык тянул? Однако нельзя позволять всякому быдлу вытирать о тебя ноги. И вообще, мы ещё повоюем.

Февраль 1979 года, город «М», Москва.

Сижу, жду повторную комиссию. За прошедшую неделю произошло немало событий, полностью выбивших меня из рабочей колеи. Некоторые товарищи будто задались целью помешать «Снам» успешно выступить за рубежом. Да, я абсолютно уверен, что нас выпустят и дадут возможность отыграть как минимум концерты. А дальше всё будет зависеть от многих обстоятельств. Сложившаяся в СССР система вокруг подобных сфер меня просто угнетает. Это не только бюрократизм с упором на идеологию, но ещё и чудовищная некомпетентность, переходящая в тупость.

Хорошо, что сразу после скандала с пожилым членом комиссии, действительно оказавшимся ветераном НКВД, я додумался направиться к товарищу Шауро. К самому партократу меня не пустили — он оказался занят. Зато удалось детально изложить суть проблем с Госконцертом и комиссией его помощнику. Тот помог написать мне жалобу, дабы я мог ею прикрыться. Всё-таки проект важен для Отдела идеологии, но нельзя игнорировать другие ведомства. Решение оказалось верным.

Буквально на следующий день ДК «Машиностроителей», где проходила репетиция, посетил Михайлов. Хоть в застенки КГБ не потащили — уже хлеб. Только хорошего мало. Капитан закрылся со мной в кабинете директора и устроил смесь допроса с наездом. Ещё явно пытался вербовать, чтобы я докладывал обо всех странностях, происходящих вокруг. Мол, ВИА сразу привлечёт к себе внимание, в том числе врагов. Угу, это для начала. А потом придётся стучать на товарищей и коллег?

Получив отказ, комитетчик пригрозил настоящими карами за оскорбление полковника Парашкина. Того самого деда, оскорбившего мою родню, звали именно так. Очень забавная фамилия. Говорящая, так сказать.

Речь капитана не произвела на меня должного впечатления, что он сразу понял. По идее, кроме передачи записей Фариану, КГБ нечего мне пришить. Лобовая атака с расчётом на мой молодой возраст и неопытность провалилась. Но перед товарищем стоит какая-то задача, да и отчитываться ему нужно, поэтому Михайлов утомил меня повторяющимися вопросами с угрозами. В этот раз я стойко терпел, иногда включая дурака, понимая, что время демаршей и провокаций закончилось. Им нужен этот вояж, мне — ещё больше. Другой вопрос — как он пройдёт. Насколько я понял, комитет хочет близко подобраться к известному продюсеру. Зачем? Не знаю. Возможно, я ошибаюсь, и речь о какой-то более сложной операции. В общем, ничего непонятно.

Затем состоялся неожиданный разговор. Мне казалось, что следующим будет парторг завода, но точно не Элеонора. Скорее всего, это какие-то подводные камни, непонятные для простого смертного. Потому меня и пригласили к комсомольскому вожаку.

Пришлось снова всё бросать и ехать в здание Горкома, где располагалась комсомольская организация. Благо город небольшой и от ДК всего пять остановок на автобусе. Ещё меня здесь не мариновали, показывая собственную важность и превосходство, поэтому сразу запустили в кабинет.

За прошедшее время Элеонора Николаевна сильно изменилась. Зачем нужна власть, если ты не можешь расслабиться и получать удовольствие от жизни? Лицо женщины носило печать усталости и напряжения. Не сказать, что она постарела, но выглядит старше своих тридцати пяти. Вернее, её возраст стал каким-то неопределяемым. Когда улыбается — возвращается прежняя старшая воспитательница, а когда хмурится — будто другой человек.