Я зашёл обратно в будку и набрал домашний номер. Один гудок. Второй. Третий. Я уже собирался положить трубку, когда на другом конце что-то щёлкнуло.

— Алло?

Я замер. Голос был женский, но не бабушкин.

— Алло? Вас слушают.

Я молчал секунды две.

— Простите… А это квартира Анны Ивановны?

— Да.

Вот теперь мне стало совсем нехорошо.

— А она дома?

Пауза.

— А кто её спрашивает?

Я сжал трубку сильнее.

— Внук.

Теперь замолчали уже на другом конце.

— Какой ещё внук?

Хороший вопрос.

— Сергей. Серёгин Сергей.

Тишина затянулась. Потом женщина очень осторожно спросила:

— Сергей Сергеевич?

— Ну, вроде за год имя не поменял.

Послышался какой-то шум. Женщина кому-то крикнула, но слов я не разобрал.

— Сергей, вы где?

— В Москве.

— Господи…

Я окончательно перестал понимать происходящее.

— Да ответьте вы нормально, бабушка где?

— Сергей, подождите. Только не кладите трубку.

— Да что случилось-то⁈

Но мне уже не ответили. Трубку положили на стол, и откуда-то издалека донеслись голоса. Я смотрел через грязное стекло будки на московскую улицу и чувствовал, как только что обретённая свобода начинает преподносить первые сюрпризы. Причём прошло с момента моего выхода из Лефортово от силы полчаса. Неплохое начало.

Через полминуты трубку снова подняли.

— Серёжа?

Теперь голос звучал тише.

— Да. Кто это?

— Это я, тётя Валя, из соседней квартиры.

Я вспомнил. Валентина Петровна, бабушкина соседка через стенку. Полная женщина лет пятидесяти, которая всегда знала всё, что происходило в подъезде, лучше местного участкового.

— Где бабушка? Не молчите тётя Валя.

— В больнице.

У меня внутри всё оборвалось.

— Что с ней?

— Серёж, ты только не нервничай…

— Что с ней⁈ — Я сам услышал, как изменился мой голос.

— Сердце. Приступ был. Сейчас вроде стабильно.

Я прикрыл глаза. Сердце. Понятно. Возраст, нервы. Такое могло случиться в любой момент, тем более я сам доставил ей столько беспокойств и переживаний, что удивительно, как она так долго продержалась. Но соседка явно не договаривала. Я это прям нутром чувствовал.

— Почему приступ случился?

— Серёжа…

— Тётя Валя, говорите, как есть.

Она тяжело вздохнула.

— Родители твои приходили.

Несколько секунд я вообще не понял, о ком она говорит. За последний год я думал, о чем и о ком угодно, но только не о них. Я даже забывать начал, что они у меня вообще есть. Родственниками я их давно не считал.

— Мать с отцом? Их выпустили из ЛТП? Мать ладно, у неё срок должен был кончиться, а отец должен бы ещё сидеть…

— Не знаю, должен был или нет, но они на свободе, и давно уже. Несколько месяцев.

Я сжал трубку.

— И что?

— Пришли к Анне Ивановне, пьяные оба, сначала ругались, потом…

Она запнулась.

— Потом что?

— Побили они её.

Мир вокруг будто перестал существовать, осталась только пластиковая трубка возле уха, и хриплый голос соседки. Я смотрел на проходящих мимо людей, на машины, на мокрый снег у бордюра и почему-то они казались мне не реальными.

— Кто именно?

— Оба, Серёж. Я не видела самого начала. Услышала крик, потом грохот. Побежала к ней. Дверь была открыта. Твоя мать орала, отец тоже. Анна Ивановна на полу лежала.

Рука на трубке сжалась так, что побелели пальцы.

— Сильно?

— Синяки были. На лице, на руках. Рёбра вроде целы, но врачи сказали, сердце не выдержало. Скорую я сама вызвала.

— А милицию?

— Вызывали, а толку то с той милиции? Анна Ивановна заявление писать отказалась.

Конечно. Вот это было совершенно в её характере. Она могла лежать с разбитым лицом и всё равно говорить, что «это же дочь», «это же отец Серёжи», «не надо им жизнь ломать». Суки…

— Значит, они на свободе? — Через зубы выдохнул я.

— Да. Участковый с ними поговорил и отпустил.

Вот теперь меня начала наполнять злость. Хотя нет, не злость даже, а звериная ярость. Медленно, тяжело, будто внутри меня что-то начало нагреваться.

— Где эти… где они сейчас?

— У себя, наверное.

— Наверное?

— Серёж, они каждый день к бабушке ходят.

— В больницу?

— Нет.

Я не сразу понял.

— А куда?

— В квартиру.

Несколько секунд я молчал.

— Зачем?

Соседка ответила не сразу.

— Вещи выносят.

Я даже переспросил:

— Какие вещи?

— Да какие попадутся. Холодильник уже забрали. Ковёр. Посуда хорошая пропала. Вчера твой отец с каким-то мужиком шкаф разбирал. Я вмешалась, сказала, что милицию вызову. Они ушли, но вечером опять приходили.

Я закрыл глаза. Год. Почти год я сидел в одиночке и думал, что самое страшное уже произошло. Оказалось, жизнь просто ждала, когда я выйду.

— Ключи у них откуда?

— Я не знаю, может у Анны Ивановны забрали.

— Замок поменять нельзя было?

— Я хотела. Но квартира не моя. Да и твоя бабушка, когда в сознании была, запретила. Сказала, пусть берут всё что хотят, лишь бы не приходили к ней в больницу.

Я тихо выругался.

— Зачем им шкаф? Его на бутылку не поменяешь, у бабушки старая мебель.

Соседка вдруг фыркнула, но без всякого веселья.

— Они говорят, что у них в квартире голые стены, из-за бабушки твоей, поэтому мебель они заберут себе.

Я замер. Перед глазами сразу возникла родительская квартира. Это ведь я всё оттуда вынес перед ремонтом. И ремонт нормальный сделал. Нормальные обои, сантехника, двери, полы. Квартира там действительна была полностью «голая», никакой мебели туда я купить не успел…

— Так это же я их свинарник на помойку вынес.

— А они Анну Ивановну в этом обвиняют, — продолжила соседка. — Говорят, что она им ничего не оставила, что ты всё оттуда продал, а деньги на неё потратил, что квартира пустая из-за неё.

Вот тут я засмеялся. Тихо. Так, что соседка на другом конце сразу замолчала.

— Понятно.

— Серёжа, ты только…

— В какой больнице бабушка?

Она назвала номер и отделение. Я повторил дважды, чтобы запомнить.

— Как она сейчас?

— Сегодня утром я звонила, спрашивала. В сознании. Говорит нормально. Врачи пока не разрешают вставать.

— Спасибо вам.

— Да за что…

— В квартиру больше никого не пускайте.

— Серёж, я одна что сделаю? Твой отец здоровый мужик. Они когда пьяные…

— Ничего не делайте. Не лезьте к ним. Если придут — просто запомните, что забрали.

Я сам удивился, насколько спокойно это прозвучало.

— Ты домой едешь?

Я посмотрел на рюкзак у ног.

— Да. — И только произнеся это, вспомнил, что пока вообще не знаю, имею ли право куда-либо ехать. — Скоро буду.

— Когда?

— Как разберусь здесь с делами.

Я положил трубку и несколько секунд стоял неподвижно. Потом ударил кулаком по металлической стенке будки. Один раз. Этого хватило. Железо гулко отозвалось, костяшки сразу заболели. Хорошо. Боль немного прочищает голову.

Я вышел наружу и закурить захотел впервые за несколько лет. Настолько сильно, что даже посмотрел на киоск.

Нет. Если сейчас начну возвращать старые привычки, можно сразу заодно найти бутылку водки и окончательно превратиться в родню. Нет уж. Сначала Макс. Надо выяснить, почему мой друг, который должен был присматривать за самым дорогим мне человеком, этого не сделал. Почему он не размотал эту алкашню по подъезду, не вывез в лес, и не закопал их там в какой ни будь яме. Где он всё это время был⁈

Я снова полез в телефонную будку и набрал его домашний номер. Длинные гудки. Никого. Позвонил ещё раз. То же самое. Тогда набрал номер кооператива.

Сначала было занято. Через пять минут попробовал снова. Никто не отвечал. Это уже начинало раздражать. Макс мог быть где угодно. На объекте. У поставщиков. В администрации. За год мог вообще сменить все телефоны. Но сейчас мне нужен был именно он. Мне нужно было понять, что происходило дома весь этот год и почему, мать его, никто не остановил двух алкашей, которые методично растаскивали бабушкину квартиру.