Румяна подошла и молча поставила рядом кружку холодного кислого айрана, идеально оттеняющего густоту кьопоолу. И вторую порцию, не дожидаясь, пока я попрошу еще.

— Ваш муж дома? — спросил я, прожевав.

— В мастерской, — ответила она. — Но вечером будет здесь. У нас сегодня людно. Слух пошёл, что в механе теперь готовят из ночных перцев.

— Слух? Кто пустил? — моргнул я.

Румяна посмотрела на меня, как на несмышлёного ребёнка:

— Егор, это Тихий Лог. Тут слухи бегают быстрее кроликов. Вчера Тодорова лютеница, сегодня моё кьопоолу. Завтра полгорода будет спрашивать, где купить ваши перцы. Я уже трём соседкам рецепт пересказала, и они все хотят попробовать сами.

— Я бы рад продавать, но мне пока запретили из-за жалобы.

Она хмыкнула. Тем же, как бы это сказать, хмыком, что и Здравко. Видимо, семейная черта. Или болезнь, передающаяся при совместном проживании.

— Жалоба жалобой, а перцы я купила до жалобы. И готовлю из того, что честно купила. Кто мне запретит готовить на собственной кухне?

— Вы прямо как Тодор рассуждаете.

— Тодор — умный мужик, — одобрила Румяна и добавила: — Люди недовольны, Егор. Те, кто попробовал ваши помидоры на базаре, хотят ещё. А им говорят, что нельзя и анонимная жалоба. Люди не дураки, и все прекрасно понимают, чьих рук дело. К Чорбаджии любви это не прибавляет, скажу я вам прямо.

— И что они делают?

— Пока ворчат. Однако, если жалобу отклонят, а вы вернётесь на базар, будет очередь. Вот увидите.

* * *

Вечером я вернулся домой с полным животом и странным чувством, не зная даже, как его охарактеризовать. Надежда? Уверенность? Что-то среднее, чему я не мог подобрать нужные слова.

Тем временем мой урожай уже жил своей жизнью. Лютеница Тодора расходилась по домам. Кьопоолу подавали в механе, и на него шли люди. Перцы лежали на кухнях домохозяек, которые купили их до жалобы и теперь передавали друг другу рецепты. Мои помидоры ели, мой базилик нюхали и заваривали. Бюрократия могла запретить мне стоять на площади, но не могла заставить людей забыть вкус.

Живко был прав, когда говорил о корневой системе. Таковая между людьми оказалась крепче, чем я думал.

На участке меня ждал сюрприз.

Три розовых куста, посаженных утром в третьей зоне, выглядели так, будто росли тут годами. Стебли утолщились вдвое, листья стали крупнее и темнее, а один куст уже выбросил бутоны. Они были черными и размером с мой кулак. Плотные такие и тяжёлые, будто налитые чем-то изнутри. От них шёл запах, который я почувствовал, находясь за десять шагов от куста. Голова аж закружилась. Роза, мёд и что-то темно-глубокое, как бас виолончели, от которого резонирует грудная клетка.

— Живко, Живко! — позвал я. — Идите сюда! Быстрее!

Он вышел, подошёл, посмотрел на бутоны и замер. Надолго. Даже снял феску, что означало высшую степень… потрясения? Или надежды?

— Они же за один день… — пробормотал он. — Один день, и уже бутоны. Велизаровы розы в средней зоне зацветали через неделю.

— Розы в третьей зоне растут в десять раз быстрее, — подвел итог я. — Буфер работает, поэтому энергия не убивает их, а кормит. Живко, если эти розы дадут масло…

— Если эти розы дадут масло, — медленно произнёс он, надевая феску обратно, — оно будет стоить больше, чем весь урожай Чорбаджии за год. А может, и за два.

Мы стояли и просто смотрели на чёрные бутоны, качающиеся на вечернем ветру. Сегодня закат окрашивал горы в цвета спелого граната. Земля гудела, и мне казалось, что ритм внизу стал чуть быстрее. Совссем чуть-чуть, как будто что-то в глубине знало, что наверху происходит нечто важное.

— Завтра, — сказал я, — бутоны раскроются. А послезавтра будет результат по жалобе. В четверг надо будет ехать на базар.

— Если всё пойдёт по плану, — заметил Живко.

— Когда у нас что-то шло по плану? — резонно спросил я.

— Справедливое замечание, господарю. Очень праведливое.

Добри стоял рядом с розовыми кустами и, кажется, не собирался уходить в землю на ночь. Он протянул костлявую руку и бережно, словно к новорождённому, прикоснулся к бутону. Роза охотно качнулась навстречу.

Семисотлетний мёртвый садовник и чёрная роза на земле, которая помнит всех, кто по ней ходил. У меня почему-то перехватило дыхание.

Кажется, что люблю это место со всеми его чудесами, опасностями и ворчливыми тыквами. По-настоящему, как давно ничего не любил.

— Живко?

— Да?

— Завтра утром сварите, пожалуйста, ещё мармалада из тех розовых лепестков, что остались. Я хочу отнести их Димитру. Пусть он измерит в нём магические единицы. И ещё хочу отнести бабе Цвете. Просто так в подарок.

— Просто так? — переспросил Живко.

— Корневая система, — сказал я. — Ту, что между людьми, тоже надо поливать.

Живко какое-то время смотрел на меня, а потом кивнул:

— Приемлемо.

И, кажется, имел в виду не мармалад.

Глава 12

Бутоны раскрылись на рассвете.

Я знаю, потому что не спал. Ворочался полночи, пил воду и снова ложился. В голове крутились цифры, планы и лица. Тыква за окном посапывала, и я ей откровенно завидовал, так как вот кто умеет не париться!

Около пяти утра, когда небо только начинало сереть, я почувствовал запах. Он проник через закрытое окно и даже через щели в стенах. Сумасшедше густой и сладкий, такой плотный, что, казалось, его можно резать ножом. Роза, мёд и что-то ещё, чему я не мог подобрать названия — что-то древнее и тёплое, как воспоминание о доме, которого у тебя никогда не было.

Я вскочил, надел, что попалось под руку, и выбежал на участок.

В третьей зоне уже цвели три куста!

Бутоны раскрылись полностью, и каждый цветок был размером с мою ладонь. Лепестки были чёрными, но не мертвенно-чёрными, а особого бархатного оттенка, как зимнее небо за секунду до рассвета. По краям лепестков шла тонкая золотистая кайма, будто кто-то обвёл каждый тончайшей кисточкой. И еще они светились мягким янтарным светом.

Но запах все же был главным. Он просто куполом стоял над третьей зоной. Я подошёл ближе, и у меня закружилась голова от переизбытка аромата.

Добри стоял рядом с кустами. Он не ушёл в землю на ночь, я не ошибся вчера. Стоял, чуть наклонившись к цветам, и в его пустых глазницах что-то мерцало. Отражение? Или что-то другое? Окаменевший цветок в его левой глазнице определённо порозовел, и теперь это было видно отчётливо.

— Доброе утро, Добри, — тихо сказал я.

Скелет повернул голову, посмотрел на меня и сделал жест, который я бы описал как «полюбуйся, господарю». Одной рукой указал на цветы, другую прижал к грудной клетке. Там, где когда-то было сердце.

У меня перехватило горло. Это человек ухаживал за розами и живой, и мёртвый.

— Живко! — крикнул я в сторону дома. — Идите сюда! Скорее!

Живко вышел, увидел розы и остановился. Феска на его голове медленно съехала набок, и он не стал её поправлять. Впервые на моей памяти.

— Велизаровы розы цвели красиво, — произнёс он после долгого молчания. — Но не так. Ничего подобного я не видел за сто двадцать лет.

— Сто двадцать? — машинально переспросил я, не отводя взгляда от цветов.

— Я умер в тысяча девятьсот пятом, господарю. Считайте сами.

Я не стал считать. Вместо этого осторожно сорвал самый крайний лепесток, чтобы не повредить цветок. Лепесток был тяжёлым и маслянистым на ощупь, а на пальцах осталась золотистая пыльца.

— Если из этого можно сделать масло… — начал я.

— Можно, — кивнул Живко. — У Велизара был перегонный аппарат в подвале. Старый, но рабочий. Нужно несколько десятков цветков для одной перегонки.

— У нас три куста, на каждом по пять-шесть цветков. Это мало.

— Для начала хватит. Одна капля некророзового масла такой концентрации… — Он не договорил, но глаза у него стали такими, какими я их ещё не видел. В них был голод. Однако не в отношении еды, а, скорее, сенсации.