Обычное утро некромантического хозяйства. Кажется, я привыкаю. Если к такому вообще можно привыкнуть.

Мы прошли через обе зоны к дальнему концу участка, и я снова почувствовал то, что чувствовал в первый день. То самое нарастающее гудение. В первой зоне его было почти не слышно. Во второй оно ощущалось кончиками пальцев. А здесь в третьей…

Здесь оно было везде. Вибрация шла из-под ног, поднимаясь по ним к позвоночнику, и отдавалась в зубах. Ощущение, словно стоишь на крышке огромного котла, в котором что-то кипит.

Сорняки тут по-прежнему были гигантскими. Лопух-часовой, раскинув листья размером с зонт, стоял на своём посту. Рядом с ним были заросли чего-то колючего и чёрного, чего я не мог определить даже как агроном. Земля была очень тёмной, и от неё шло ощутимое тепло, как от печки через стенку.

— Тут не пробовал копать глубже тридцати сантиметров, — сказал я. — Помню про лопату Велизара.

— И правильно, — кивнул Живко. — Копать тут не нужно. Нужно слушать.

— Слушать? — повторил я.

— Вы говорили, что слышите гудение. Я говорил, что это первый слог. Встаньте в центр, закройте глаза и послушайте еще раз, господарю.

Я посмотрел на своего зомби и понял, что тот был серьёзен, как никогда. Никакого сарказма и никакой иронии. Впервые с нашего знакомства Живко выглядел как учитель, который знает, что следующий урок изменит ученика навсегда.

Я встал в центр третьей зоны и закрыл глаза.

Ровное привычное гудение. Фон, к которому привыкаешь, как к шуму вентилятора в офисе.

— Не слушайте ушами, — тихо сказал Живко откуда-то сбоку. — Слушайте, как бы это сказать, ногами. Ладонями можно тоже. Тем, что отзывается внутри вас, когда вы работаете с землёй.

Ладно, попробуем. Я расслабил плечи и опустил руки вдоль тела. Почувствовал тепло земли сквозь подошвы ботинок. Сделал ровный вдох. Гудение стало громче… нет, не громче даже… Ближе! Как будто что-то поднималось навстречу прямо из глубины и тянулось ко мне снизу.

А в следующий миг почувствовался… ритм. Медленный, ровный, глубокий. Как сердцебиение чего-то огромного и древнего. Настолько древнего, что от одной мысли о его возрасте у меня закружилась голова.

Эта земля дышала. По-настоящему.

Я медленно открыл глаза.

— Оно живое? — спросил я, и собственный голос показался мне странным и чужим.

— Нет, — ответил Живко. — Не в том смысле, в каком живы вы или даже я. Однако оно… существует. Оно было тут до Велизара, до болярского двора и всего, что помнит эта земля. Велизар считал, что это корень. Древний корень чего-то, что когда-то росло на этом месте. Может быть, дерева. Может, чего-то значительно большего, чем дерево. Чего-то, чему у людей нет названия.

— Корень даёт энергию? — чуть нахмурился я.

— Корень и есть энергия, господарю. Вся некромантическая сила вашего участка идёт от него. Розы фильтруют её, овощи впитывают, скелеты им питаются. Вся ваша ферма растёт на нём. Как листья на ветке, не подозревающие о существовании ствола.

Я стоял, чувствуя этот невероятный ритм под ногами, и пытался осознать масштаб. Земля с магическим фоном и бывшее кладбище с историей питает древний невероятный источник энергии. Меня он питаем в том числе.

— И Чорбаджия это знает? — спросил я.

— Догадывается, — ответил Живко. — Велизар никому не рассказывал, даже мне открылся не сразу. Однако Кръстьо не дурак. Тридцать лет наблюдений, господарю. Он видел, что на этой земле растёт то, чего не растёт больше нигде в Долине. Он не знает про корень, скорее всего. Но знает, что здесь есть что-то, что может изменить баланс сил.

Я кивнул, присел и положил ладонь на землю.

Оттуда шло тепло и ощущался ритм. И еще что-то, похожее на узнавание. Как будто сама земля говорила: « А, это ты. Ну, давай, работай».

— Ладно, — сказал я. — И что мне с этим делать?

— Пока ничего. Сильно копать и тревожить не стоит. Но вы вполне можете посадить тут розы. Если ваш метод с буферными зонами работает в средней части, то здесь, у самого источника, розы будут производить масло такой концентрации, какой мир ещё не видел. Однако стоит соблюдать осторожность.

— Именно это я и собирался сделать, — кивнул я.

— Велизар тоже хотел, — тихо сказал Живко. — Но боялся, что энергия окажется слишком сильной и убьёт любое растение ещё до того, как оно укоренится.

— Только Велизар не знал про буфер, а я знаю.

На удивление Живко возражать не стал.

* * *

К полудню я пересадил четыре розовых куста в третью зону. Аккуратно и на расстоянии друг от друга с прослойками обычной земли из первой зоны, чтобы снизить концентрацию энергии. Я действовал как сапёр: каждый шаг продуманный, каждое движение осознанное. Добри помогал, причём оказалось, что в третьей зоне он двигался увереннее и быстрее, будто подзаряжался от близости к источнику. Его окаменевший цветок в глазнице, клянусь, слегка порозовел.

Через час три куста из четырёх прижились. А вот четвёртый завял буквально за секунды. Листья почернели и осыпались, будто их обдали кипятком. Энергия оказалась слишком сильной в том конкретном месте, где я его разместил. Но стоило выкопать и перенести на метр в сторонку, как куст ожил. Листья зазеленели, и стебель выпрямился. Получалось, даже сантиметры решали всё. Я вбил колышки, отмечая безопасные и опасные точки. Моя тетрадка пополнилась новой картой, на которой развернулась третья зона с подробной разметкой.

— Записывайте всё, — напомнил Живко с крыльца. — Каждый сантиметр и результат. Это ваш капитал, господарю, не менее ценный, чем сам урожай.

Я и записывал. Уж тут я был с ним совершенно согласен.

* * *

На второй день ожидания я не выдержал и отправился в город в механу к Здравко. Потому что мне хотелось нормально поесть и посидеть среди людей. А еще нужно было поговорить с кем-то, у кого есть пульс. Живко — прекрасный собеседник, но порой тянет и к живым. Ну, к более живым.

Механа встретила меня запахом, от которого ноги натурально подкосились.

Жена Здравко стояла у плиты, и на плите происходило что-то… грандиозное. Огромная медная сковорода, на которой шкворчали перцы, нарезанные кольцами (мои перцы, я узнал их по характерному изумрудному отливу). Рядом булькал чугунный казан с чем-то густым и мясным, от чего по всей механе разносился аромат паприки, тимьяна и чеснока. А на столе у стены стояла деревянная доска, на которой лежала запечённая брынза, политая мёдом и обсыпанная мелко рубленным базиликом. Тоже моим, судя по почти чёрному цвету.

Народу в механе было больше обычного. Обеденное время ещё не наступило, а столы уже заняты наполовину. Кругом разговоры, смех, стук глиняных кружек о столешницу.

Я сел за свободный стол, и передо мной без лишних слов появилось блюдо.

Кьопоолу. Та самая овощная икра из запечённых перцев и баклажанов, только сделанная из моих ночных перцев. Она была темно-зеленая с золотистыми прожилками, по консистенции маслянистая и густая. От запаха хотелось закрыть глаза и не открывать их минут пять. Рядом лег свежий хлеб с хрустящей корочкой, от которой еще шёл пар. И тарелка с нарезанными ломтиками помидорами, присыпанными крупной солью и свежими листьями базилика.

Хе-хе, тоже мои.

Я зачерпнул кьопоолу хлебом и отправил в рот.

Это было… знаете, в каждом языке должно быть отдельное слово для момента, когда ты пробуешь что-то настолько хорошее, что забываешь, где находишься. Дымный сладковатый вкус, который разворачивался на языке слой за слоем. Сначала яркий сочный перец. Потом мягкий баклажан с дымной ноткой. Дальше чеснок, острый, но не жгучий. И на финише что-то неуловимо цветочное, оставшееся в перцах от некроэнергии, переработанной розовым буфером. Послевкусие было долгим и тёплым, что не хотелось пробовать больше ничего другого.

Я макнул хлеб снова. И ещё раз. И ещё. Тарелка пустела с пугающей скоростью.