— И что мне делать?

— То, что ты уже делаешь. Работать, растить и кормить людей. Бюрократия может задержать, но не остановить. Если люди хотят твои помидоры — они их получат. С патентом или без.

— Это звучит как призыв к подпольной торговле, — невольно улыбнулся я. — Помидорная контрабанда.

— Это здравый смысл, — отрезала баба Цвета. — Люди покупали и продавали задолго до того, как появились патенты и базарные надзиратели. Будут покупать и продавать, когда последний чиновник сгниёт в своём кресле. Однако, пока действуй по правилам и не давай поводов. Три дня — это не вечность.

Что ж, она была совершенно права.

Ко мне подошёл Тодор. Лицо у него было красным явно не от жары.

— Егор, я слышал. Это безобразие. У тебя патент!

— Жалоба есть жалоба, Тодор.

— Анонимная! — Он сплюнул в сторону. — Все знают, чьи это фокусы. Я тебе вот что скажу, моя лютеница из твоих перцев — она-то не запрещена. Я продаю свой товар, из своих ингредиентов. Если ингредиенты случайно были выращены на твоём участке, это моё дело, а не базарной управы.

Я посмотрел на него и на прилавок, на котором стояли горшочки с лютеницей, уже наполовину распроданные. То есть он имеет в виду…

— Тодор…

— И пусть попробуют мне запретить, — сказал он, расправив плечи. — Я тут, считай, пророс корнями. Моя лютеница — бренд. Целое национальное достояние!

Мне стало немного легче. Я был не один.

Спустя некоторое время подошел Здравко и молча пожал мне руку, коротко сказав:

— Заказ на механу в силе. Жалоба жалобой, а мои гости будут есть твои перцы. Привози, когда будешь готов.

Горло невольно сжалось, и говорить было трудно. Странное чувство — злиться и быть благодарным одновременно.

* * *

Домой я катил полупустую тележку и думал.

Чорбаджия ударил быстро и точно. Анонимная жалоба — идеальный инструмент. Его имя нигде не фигурирует и формально всё по закону. Стоян — исполнитель, а не инициатор. Боян, выдавший мне патент, теперь в неудобном положении: либо он защищает своё решение и ссорится с Чорбаджией, либо отступает и теряет лицо.

А я стою посредине с патентом в кармане и полупустой тележкой.

Правда, есть важное «но». Люди покупали и хотели ещё. Тодор делает лютеницу из моих перцев. Здравко заказывает для механы. Баба Цвета предлагает ежедневную торговлю через свою лавку. Димитр подпрыгивает от восторга в своей аптеке.

Чорбаджия может давить сверху, но спрос — это сила, которая давит снизу. И если снизу поднажать… еще вопрос, что будет с тем, что сверху.

* * *

Живко ждал на крыльце с одной чашкой чаю. Плохой знак.

— Рассказывайте, — сказал он, и по тону я понял, что он уже знает.

— Откуда?

— Птицы. Золотисто-розовые пересмешники, если быть точным. Они не только опыляют, но и подслушивают. Довольно болтливые создания, скажу я вам. Одна прилетела полчаса назад и верещала так, что сложно было не понять, что на базаре что-то случилось.

Птицы-шпионы. Нет, серьёзно, в этом мире есть всё.

Я устало сел на первый попавшийся стул и рассказал. Живко слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго молчал, глядя на закат.

— Анонимная жалоба, — произнёс он наконец. — Первый ход, как я и предупреждал. Бюрократически чистый и аккуратный.

— И что дальше?

— Дальше будет рассмотрение жалобы. Скорее всего, её отклонят, так как у вас есть патент и заключение Димитра. Но это не конец, конечно. Чорбаджия смотрит, как вы реагируете. Сломаетесь? Разозлитесь? Наделаете глупостей?

— Я не сломаюсь, — буркнул я.

— Я знаю, а вот он нет, — сказал Живко. — Три дня, господарю. Надо работать, сажать и собирать. Когда жалобу отклонят, вы выйдете на базар с удвоенным урожаем. И пусть он подаёт хоть десять жалоб. Каждая отклонённая жалоба — это его поражение, а не ваше. Люди все видят.

— Живко, а где вторая чашка?

Он посмотрел на перила. Потом встал, ушёл в дом и вернулся со второй чашкой.

— Извините. Задумался и забыл.

Живко, который забыл налить чай. Это было тревожнее любой анонимной жалобы.

Мы некоторое время просто молча пили. Земля тихонько и умиротворяюще гудела. Добри в сумерках подвязывал розовый куст. Сидевшая на заборе птица чистила перья. Видимо, та самая шпионка и болтушка.

Три дня. Господи, опять три дня. Я начинал привыкать к этому ритму, где надо было работать, ждать и бороться.

— Живко? — тихо позвал я.

— Да?

— Тодор сказал, что его лютеница не попадает под запрет, потому что это его товар, а не мой. И Здравко говорит, что заказ на механу в силе. Это значит, что мой урожай всё равно попадёт к людям, даже если я сам не могу торговать.

Живко подумал и кивнул.

— Вот это, господарю, и называется корневая система, — сказал он. — Не та, что у вас там в земле, а та, что между людьми. Чорбаджия может срубить дерево. Однако, если корни уже разрослись…

Он не договорил. Да и не нужно было. Тодор, кстати, тоже сказал про корни.

Я допил чай, посмотрел на звёзды над Стара Планиной и пошёл спать. Завтра — работа. Послезавтра — работа. А через три дня — базар.

И, конечно же, мотыга. Потому что у агроманта всегда есть мотыга.

Глава 11

Три дня без торговли. Боже, опять три дня. Начинаю подозревать, что это число тут магическое.

Впрочем, Живко прав, что ожидание — это время, а время — это ресурс. И я не собирался его тратить на то, чтобы сидеть и грызть ногти. У меня был участок, полтора гектара земли и третья зона, в которую я так и не сунулся.

Третья зона, считай, эпицентр. Место, где лопухи в человеческий рост, земля горячая на ощупь, а лопата Велизара когда-то начала плавиться на глубине трёх метров.

— Живко, — сказал я за завтраком, — хочу наконец разобраться с дальним концом участка.

Живко поставил передо мной тарелку. Яичница, хлеб, мёд и чай. Уже стандартный набор. Но сегодня к стандарту прибавилась мисочка с чем-то незнакомым. Хм, тёмное такое с запахом трав.

— Это что?

— Попробуйте, — уклончиво сказал он.

На вкус оказалось чем-то средним между густым вареньем и пряным соусом. Сладковатое с горчинкой и привкусом розы. Да, и еще какой-то травы, от которой по языку пробежало лёгкое тепло. Чем-то по ощущениями напомнило глоток чая в мороз.

— Розовый мармалад, — сказал Живко, наблюдая за мной. — Рецепт Велизара. Я нашёл запас в дальнем углу кладовки. Ему лет двадцать, но он зачарованный, так что все в порядке. Велизар варил его из некророзовых лепестков с добавлением горной мяты и мёда.

— Двадцать лет, — повторил я, намазывая ещё на хлеб. Оторваться было решительно невозможно. — И он такой вкусный?

— Через пятьдесят станет ещё лучше. Это как вино.

Хм, а если мне удастся воспроизвести этот рецепт из свежих роз, то баба Цвета продаст его за неделю. Мысленно добавил в список дел: «Розовый мармалад. Приоритет — высокий. Узнать рецепт у Живко, пока он в хорошем настроении».

— Так вот, — вернулся я к теме, — третья зона. Что там, Живко? Только, пожалуйста, без вашего фирменного ещё не время. Мне скоро, возможно, придётся снова воевать с бюрократией, и я хочу понимать, за что именно я воюю.

Зомби сел напротив, сложил руки на столе и серьёзно посмотрел на меня. До-о-олго так, будто решал задачу, которую давно откладывал.

— То, что вы называете третьей зоной, господарю, это место, где некромантическая энергия ближе всего к поверхности. Там лежит то самое, о чём я отказался рассказывать после визита Чорбаджии. Я имею в виду источник.

Я замер с куском хлеба на полпути ко рту.

— И вы готовы рассказать?

— Нет. Но я готов кое-что показать. Остальное вы почувствуете сами. Или не почувствуете, и тогда разговор будет другим.

* * *

Мы вышли на участок сразу после завтрака. Утро было прохладным, над Долиной висел лёгкий туман, и розовые поля за стеной блестели от росы. Костадин уже ритмично и размеренно полол первую зону. Добри колдовал над розовыми кустами в средней, бережно протирая каждый лист, будто это был фарфор, а не зелень. Золотисто-розовые птицы чирикали на заборе, обсуждая, видимо, последние сплетни.