Совсем скоро закипела торговля.

Люди подходили заметно смелее, чем неделю назад. Некоторые из тех, кто пробовал в прошлый четверг, шли уже целенаправленно.

Первой была та самая женщина с ребёнком. Мальчик, увидев мой прилавок, потащил маму за руку с криком:

— Вот они, мама! Чёрные и вкусные! Ну, ма-а-ама!

— Здравствуйте, — чуть смущённо улыбнулась женщина. — Мы… хотели бы купить у вас. Сколько стоят?

Первая продажа. Сердце ёкнуло.

— Три стотинки за меру, — сказал я. Чуть дороже обычных, как и советовал Здравко.

— Три? — замялась она. Потом посмотрела на сына, который уже прижимал к груди помидор, словно сокровище, и кивнула: — Ладно. Две меры, пожалуйста.

Шесть стотинок звякнули в моей ладони. Первые заработанные деньги в этом мире. Я чуть не расплылся в улыбке шире, чем позволяло лицо.

— Спасибо. И, пожалуйста, вот. — Я положил ей в сумку пучок мяты. — Это в подарок.

Женщина ушла довольная, мальчик уже вовсю жевал помидор, и сок тёк по его подбородку, золотисто поблёскивая на солнечном свете.

Дальше покупатели пошли один за другим.

Старики-нардисты взяли по мере томатов каждый и долго со вкусом спорили, какие лучше: вчерашние или сегодняшние. Пришли к выводу, что сегодняшние крупнее, но вчерашние душевнее. Философский спор, достойный кафедры.

Румяна явилась с двумя корзинами и видом женщины, которой лучше не заступать дорогу. Она забрала полтора ящика перцев, три меры томатов, базилик до последнего пучка и два пучка мяты.

— Для механы, — коротко объяснила она. — Муж сказал, что если я не куплю, он разведётся.

— Он вам так и сказал? — изумился я.

— Нет, конечно, скорее, развелась бы я, если б он был против, — не смутилась она.

Кажется, я никогда не пойму женщин. Но на всякий случай улыбнулся и покивал, отдав ей перцы со скидкой за приличный объем. Она кивнула и ушла, нагруженная, как караванный ослик, но явно совершенно счастливая.

А потом случилась лютеница.

Тодор начал раздавать маленькие ложечки с лютеницей на кусочке хлеба. И вот тут базар натурально встал. Люди останавливались, пробовали и замирали с блаженным выражением лица. После чего приходили в себя и тут же лезли в кошелёк. Очередь к Тодору вытянулась на десять человек.

— Из чего это сделано? — спрашивали они.

— Из ночных перцев! — гордо отвечал Тодор, тыча пальцем в мою сторону. — Вон тот парень выращивает! Велизаров наследник!

И люди от Тодора шли ко мне. Потому что если лютеница такая, то каковы же перцы? А уж помидоры…

К полудню я продал четыре корзины томатов, все перцы, зелень и две тыквы из трёх. Третья тыква, видимо почуяв, что её собираются купить, скорчила настолько зверскую физиономию, что покупательница отшатнулась.

— Она… на меня смотрит, — прошептала женщина.

— Просто характер такой, — успокоил я. — Она абсолютно безобидная.

Тыква, словно в подтверждение моих слов, зажмурилась и притворилась спящей. Покупательница не рискнула и ушла. Ну и ладно. Тыква довольно приоткрыла один глаз и, клянусь, ухмыльнулась.

Паразитка такая.

К обеду подошла баба Цвета.

Она осмотрела мой прилавок, оценила полупустые корзины, посчитала что-то в уме и села рядом на перевёрнутый ящик.

— Ну что, агроном, — сказала она. — Дело пошло?

— Пошло, — кивнул я. — Спасибо вам за советы.

— Это не советы даже, а здравый смысл. Мой совет будет другой, — сказала она и придвинулась ближе. — Тебе нужен постоянный канал сбыта, Егор. Базар раз в неделю — это хорошо, но мало. Нужен кто-то, кто будет продавать твой товар каждый день.

— Вы предлагаете… — начал понимать я.

— Я предлагаю себя. У меня лавка работает шесть дней в неделю. Семена — это хорошо, но все знают, что я и овощами торгую. Я беру твои томаты и перцы на реализацию. Продаю, отдаю тебе семьдесят процентов, себе оставляю тридцать. Всем выгодно.

Я моргнул. Баба Цвета — мой дистрибьютор? Крошечная старушка на складном стуле, которая шестьдесят лет торгует на базаре, предлагает мне дистрибьюторский контракт. Обалдеть.

— Согласен, — сказал я, не задумываясь.

— Вот и славно. — Она хлопнула себя по коленке. — С понедельника тогда начнём. Привози утром товар, забирай вечером, что не продалось. Хотя, — усмехнулась она, — если сегодняшний день показательный, то непроданного не останется.

Я хотел ответить, но тут заметил краем глаза движение. Знакомое и неприятное какое-то.

Никодим, как же без него.

На этот раз он был не один. Рядом с ним стоял ещё один плотный человек в кожаном фартуке и с нашивкой на рукаве, которую я не мог разглядеть с такого расстояния. Они о чём-то разговаривали, и Никодим показывал в мою сторону.

А потом оба двинулись ко мне.

Мужчина в кожаном фартуке оказался чиновником базарной управы. Нашивка на рукаве изображала весы и колос.

— Егор Семёнов? — строго спросил он, остановившись у моего прилавка.

— Да.

— Стоян Петков, базарный надзиратель. — Он достал из-за пазухи сложенный лист бумаги. — На вашу торговую деятельность поступила жалоба.

Площадь вокруг моего прилавка аж притихла. Баба Цвета рядом выпрямилась натянутой струной. Покупатели, которые стояли с помидорами в руках, замерли.

— Жалоба? — спросил я ровным голосом, хотя внутри всё сжалось. — От кого?

— Жалоба анонимная, — строго ответил Стоян, разворачивая бумагу. — Суть претензии зачитываю: «Торговля продукцией, выращенной на землях с опасным некромантическим фоном, представляет угрозу здоровью и безопасности жителей Тихого Лога. Требование: приостановить торговлю до проведения полной магико-санитарной экспертизы».

Он прочитал без всякого выражения, как человек, которому дали текст и велели озвучить.

— У меня есть патент, — сказал я и достал бумагу из кармана. — Выдан кметом Бояном Дочевым. Продукция проверена аптекарем Димитром и признана безопасной.

Стоян посмотрел на патент. Перевел взгляд на жалобу и на меня.

— Патент есть, верно, — согласился он. — Но жалоба подана после выдачи патента. Согласно базарному уставу, любая жалоба на безопасность товара должна быть рассмотрена в течение семи дней. До вынесения решения торговля спорным товаром приостанавливается.

Семь дней. Неделя без торговли. Один удар — и вся моя работа…

— Это незаконно, — твердо сказала баба Цвета рядом. — У парня патент и заключение аптекаря.

— Баба Цвета. — Стоян явно чувствовал себя неловко. — Я выполняю процедуру. Жалоба подана, я обязан отреагировать.

— Анонимная жалоба, — произнесла баба Цвета таким тоном, что Стоян отступил на полшага. — Все знают, кто стоит за анонимными жалобами в этом городе.

Стоян покраснел, но промолчал.

Никодим стоял в стороне и наблюдал. Папка была раскрыта, перо готово. Он снова все записывал.

Я посмотрел на полупустые корзины. И покупателей, которые всё ещё стояли с помидорами в руках, не зная, класть обратно или уходить.

Внутри медленно поднималась злость. Однако Живко не зря учил не спорить и улыбаться.

— Хорошо, — так спокойно сказал я, что аж сам удивился. — Я прекращаю торговлю до вынесения решения. Патент у меня при себе, заключение аптекаря Димитра в управе. Я прошу, чтобы рассмотрение жалобы было назначено как можно скорее.

— Три дня, — быстро сказал Стоян, будто извиняясь. — Может, раньше.

— Три дня, — согласно кивнул я.

Стоян быстро свернул бумагу, бросил короткий взгляд на Никодима и ушёл. Никодим постоял ещё секунду, посмотрел на меня, записал что-то, захлопнул папку и тоже испарился.

Тонкая улыбка на его лице была ответом на все вопросы.

Я собирал непроданные остатки в гробовой тишине. Баба Цвета стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Не вешай нос, — подбодрила она. — Это всего лишь первый ход.

— Знаю-знаю, — ответил я.

— И не последний. Кръстьо будет давить. Анонимные жалобы, проверки, инспекции. Всё, что можно сделать руками бюрократии, он сделает.