Где-то в глубине леса ухнула сова, и этот звук, резкий и одинокий, вернул меня в реальность.Поправив лямку вещмешка, проверил, на месте ли наган, и снова шагнул в белую мглу. Я шел не просто прочь от колючей проволоки, я шел в неизвестность, где единственным законом была моя собственная воля, а единственным судьей, суровая якутская зима. Я знал, что впереди меня ждут испытания, по сравнению с которыми лагерный ад покажется детской игрой, но отступать было некуда. За моей спиной была смерть, а впереди, пусть призрачная, пусть опасная, но всё же жизнь.

К вечеру вымотался настолько, что готов бы упасть прямо там, где стоял в тот момент. Остановившись огляделся и заметил неподалеку раскидистую ель, нижние ветви которой были больше чем до половины запорошены снегом. «Наверняка под ними, я найду для себя, вполне укромное место для ночлега» — подумалось мне, и уже не рассуждая, юркнул к ее стволу, постаравшись просочиться между ветвей так, чтобы не потревожить снежный намет. Внутри действительно оказалось достаточно уютно, сухо, что немаловажно, и довольно тепло. Самые нижние ветви, оказались изрядно сухими, и я чтобы освободить себе немного пространства, обрубил их кинжалом от карабина Симонова. Затем сгреб в одну сторону насыпанные там еловые иголки, чуть расчистил место, и расчленив одну из ветвей на щепки, соорудил костерок, на который водрузил свою походную кружку, набрав в нее снега.

Пару раз добавив свежего снега, в итоге получил кружку кипятка, заварив себе чая, а пристроенная возле костерка банка американской тушенки, дала почти полкило, горячего свиного мяса. Одним словом, наелся я от души, даже немного оставив на утро. Потом разравняв еловые иголки, расстелил на них байковое одеяло, под голову положил вещмешок, укрылся майорской шинелью и спокойно уснул, сытый и довольный как никогда. Выспался я просто прекрасно. За ночь меня никто не потревожил даже случайным звуком, и к утру я чувствовал себя просто прекрасно. Воистину воздух свободы, действовал на меня благотворно. Разогрев остатки мяса в банке, и заварив на вчерашней заварке кипятка, плотно позавтракал, уложил вещмешок, забрав с собою и освобожденную банку из-под тушенки, решив, что на ее стенках, осталось достаточно много жира, и следующий бивак, принесет мне кружку, вполне приличного бульона. После чего, выбрался из-под елки, взглянул на солнце и сориентировавшись на местности, отправился дальше.

Вторые сутки пути превратились в бесконечную пытку. Тайга, казавшаяся поначалу лишь декорацией к моему побегу, начала проявлять свой истинный характер. Мороз окреп, превратив воздух в колючую взвесь, которая обжигала легкие при каждом вдохе. С каждым шагом, я чувствовал, как холод, словно живое существо, просачивается сквозь швы бушлата, пытаясь добраться до самой сути, до того тепла, что еще сохранялось в моем изнуренном теле. Вовремя не заведенные часы, остановились в самый неподходящий момент, и пришлось скорее ориентироваться по свету дня. Я конечно завел их вновь, поставив примерное время, но это скорее давало мне ориентир того сколько часов, я нахожусь в пути.

Погода окончательно испортилась, небо было свинцово-серым, а мох на елках, казалось рос со всех сторон, и определить направление движения было просто невозможно. Я двигался скорее по интуиции, стараясь держаться низин, где густой подлесок давал хоть какое-то укрытие от пронизывающего ветра. Мои движения стали экономными, почти скупыми, я больше не тратил сил на лишние жесты, каждое усилие было выверено, каждый шаг осознан. К полудню третьего дня, я наткнулся на старую, полузанесенную снегом охотничью тропу. Это была удача, граничащая с чудом, но я не спешил радоваться. Тропа — это не только путь, это и возможность для погони настичь меня быстрее. В какой-то момент мне что-то послышалось, и я замер, прислушиваясь. Лес молчал, но это молчание было натянуто, как струна. Где-то вдалеке, едва уловимо, прозвучал резкий, сухой треск ломающейся ветки. Это был не зверь. Зверь идет мягко, осторожно. Это был звук тяжелого сапога, наступившего на замерзший наст. Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой, отдаваясь гулким эхом в висках. Я осторожно повернув голову огляделся. Затем плавно, почти не дыша, опустил руку вниз отстегнул клапан кобуры, и достав из нее наган, проверил наличие зарядов в нем, и сунул его за пазуху, оставив ладонь лежать на рукоятке. Револьвер в этот момент, казался мне продолжением моей собственной руки, и единственной опорой в этом мире, где право на жизнь нужно было доказывать ежесекундно.

Свернув с тропы в чащу, пошел продираясь сквозь колючие лапы елей, которые хлестали по моему лицу, оставляя на коже тонкие, саднящие полосы. Я шел, не разбирая дороги, пока не азобрался на какой-то холм, где нашел небольшую расщелину в скалистом выступе, присыпанную снегом. Забравшись внутрь, затаился, сжавшись в комок. Здесь, в тесноте и полумраке, наконец позволил себе выдохнуть. Около четверти часа ничего не происходило, хотя некоторые звуки, доносящиеся до меня, говорили о том, что преследователи, прекрасно читают мои следы, и идут в мою сторону. Причем судя по их уверенности, сейф в кабинете начальства, пока еще не вскрыли, и потому преследователи были уверены, что самое многое, что может у меня быть, так это или обычный нож, украденный мною на кухне лагеря, или же заточка, сделанная из какого-нибудь ржавого гвоздя. У них же в отличии от меня имелось огнестрельное оружие, и значит он чувствовали себя, более чем уверенно.

Снаружи, совсем рядом, послышались голоса. Они были приглушенными, искаженными расстоянием и ветром, но я узнал бы этот тон из тысячи. Это была уверенность людей, привыкших распоряжаться чужими судьбами.

— След теряется, — донеслось до меня. — Ветер замел всё к чертям собачьим.

— Ничего страшного, — ответил другой голос, более жесткий, с металлическими нотками. — Далеко он не уйдет. В такую погоду тайга сама его придушит. А если нет, мы поможем. Премия обещана за живого или мертвого, без разницы, а притащить голову, гораздо проще, чем заставить его идти своим ходом.

— И, что? Ты отрежешь голову?

— Я? Нет. Ты ее и отрежешь. Хватит уже отсиживаться за моей спиной. И понесешь тоже ты. А как, иначе-то?

— А, почему именно я?

— А, потому что ты, по большому счету, просто балласт, который я взял в дорогу увещеваниями мой доченьки, твоей жены. Вот и пришла пора отрабатывать, или ты решил, что я буду вас до самой смерти обеспечивать?

Я стиснул зубы, чувствуя, как внутри меня закипает холодная, кристально чистая ярость. Они считали меня мертвецом, загнанным зверем, который вот-вот упадет в снег и сдастся на милость холода. И спокойно рассуждали о том, как лучше доставить доказательства моей поимки в лагерь, и кто именно будет осуществлять казнь. Они не понимали только одного, я уже прошел через ад, и этот мороз, эта бесконечный белый лес были для меня лишь продолжением борьбы.

Я, не вынимая револьвера из полы бушлата, медленно, большим пальцем, взвел курок нагана. Щелчок, тихий, но отчетливый, показался мне громом среди лесной тишины. Я не собирался умирать в этой расщелине. Если это мой последний бой, то я приму его здесь, на своих условиях. Я прикрыл глаза, вслушиваясь в хруст снега под ногами преследователей, и начал отсчитывать секунды. Теперь я был не просто беглецом. Я был охотником, который ждал своего часа, чтобы напомнить этим людям, что даже у самого затравленного зверя есть зубы. Голоса приближались. Хруст наста под тяжелыми сапогами стал отчетливым, ритмичным, как удары метронома, отсчитывающего последние мгновения моей прежней жизни. Я чувствовал, как по спине стекает капля пота, мгновенно превращаясь в ледяную иглу, колющую кожу. Я уже ничего не боялся. Этот страх, который терзал меня первые сутки, выгорел дотла, оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту.

Один из преследователей остановился совсем рядом — судя по звуку, не более чем в десяти шагах от расщелины. Алексей слышал тяжелое, сиплое дыхание человека, привыкшего к теплу печки, а не к ледяному дыханию якутской зимы.