В ту же папку пошла и большая часть листов выданной мне бумаги. Будет хоть чем подтереться, или разжечь костер. Рядом с папкой поместилась бутылка водки, обернутая полотенцем и новыми портянками. В жестяную кружку, имеющуюся у меня, легла сохраненная пачка грузинского чая, туда же в мешок запихнул и алюминиевую ложку, а поверх всего этого добра, аккуратно свернутое байковое одеяло, которым я укрывался все это время, с момента перехода в разряд обслуживающего персонала.
Шинель была вновь развязана, я внимательно осмотрел ее, и в одном из карманов обнаружил металлический портсигар с вложенными в него пятнадцатью папиросами, и зажигалку, сделанную каким-то умельцем из винтовочного патрона. Портсигар и зажигалка тут же заняли место в одном из моих карманов. Я хоть и не курил, но кто знает, как сложится дальше. Одним словом, в дороге все пригодится. Шинель вновь была скатана в тугой валик, привязана поверх мешка, а сам я начал облачаться в походное снаряжение. Первым делом перемотал портянки, затем перепоясался найденным ремнем с кобурой. Затем поверх гимнастерки надел солдатский бушлат, который надежно скрыл ремень с револьвером, лезвие найденного ножа обернул старой портянкой, и засунул во внутренний карман куртки, и наконец был готов к труду и обороне.
Убедившись, что дверь ведущая в коридор из моей конуры заперта на замок, и сюда не сунется никто посторонний, я аккуратно открыл створку рамы окна, и вынув из решетки вставленной между рамами пару гвоздиков, все это было приготовлено уже давно, аккуратно извлек решетку из окна, и поставил ее перед входной дверью. Затем приоткрыл вторую створку окна, и высунувшись из нее убедился, что поблизости не слышно ничьих шагов. Сразу же после этого я выбросил за окно тюфяк, на котором я спал все это время, и подхватив вещмешок, который закинул за плечи, выбрался сам. Прикрыв обе створки окна, подхватил выброшенный тюфяк и перенес его до забора, который находился в десятке шагов за уличным туалетом.
За зиму сюда нападало столько снега, что до верхней части забота, оставалось не больше полутора метров. Этот тупичок, был никому не интересен, и поэтому снег здесь не убирали, а ближе к весне, он таял сам и просачиваясь сквозь забор, вода стекала в овраг, который начинался от самого подножия стены, с той стороны забора. По верху забора проходило несколько рядов колючей проволоки, а выше еще в двух метрах на над ним, располагалась обзорная площадка часового на вышке. Вообще-то судя по всему, часовой должен был находиться именно на ней, но за все время нахождения здесь, часовой появлялся там только в летнее время, предпочитая нести службу на самой вышке, которая зхоть как-то защищала от внтра. Обзорная площадка, такой защиты не несла. Поэтому если сильно не шуметь, я надеялся, что мой переход через забор, останется незамеченным. И я бы уверен на все сто, что до подключения напряжения к колючке, здесь пока еще не додумались. Тюфяк же, как раз и предназначался для того, чтобы было что накинуть на проволоку, и не поранившись, перебраться через забор.
Теоретически в лагере имелось всего два места, которые можно было использовать для побега. Этот забор за уличным туалетом, и второй вариант, спуститься из слухового окна чердака, в здании штаба. Задняя стена этого дома, как раз и заменяла собой забор. Причем стена эта была глухой, с единственным окошком на крыше чердачного помещения. Нужно было вылезти из него, добраться по обледенелой крыше до задней части дома. При наличии веревки, вполне можно было попытаться спуститься там, правда был риск попасть на глаза часовому на вышке, стоящей неподалеку. Но веревки у меня не имелось, а прыгать с восьмиметровой высоты, значило дергать смерть за усы. Толи повезет, толи нет. Забор в этом отношении был гораздо лучше. Перевалив через него, можно было стазу же съехать в овраг, и удалившись по его дну шагов на пятьдесят выбраться из него уже в окружающем зону лесу. Именно на это я и рассчитывал.
Приблизившись вплотную к забору, я постарался накинуть тюфяк, как можно ближе к стоящему возле него зданию склада. Затем оперевшись ногой в одно из выпирающих бревен, поднялся, и ухватившись правой рукой за угол склада, сразу же перебросил свое тело на другую сторону забора, даже, как мне показалось, не задев, наброшенного на колючку тюфяка. И хотя рухнул боком вниз, мне повезло в том, что там тоже оказался небольшой сугроб, смягчивший удар о землю. Не останавливаясь на месте, тут же кубарем скатился в овраг, и некоторое время лежал, пытаясь почувствовать возможные ушибы, и прислушиваясь к происходящему. Судя по тому, что ничего так и не услышал, мой побег остался незамеченным.
Поднявшись на ноги, убедился в том, что все взятое с собой находится при мне, прячась за каким-то кустарником, прошел вдоль оврага больше пятидесяти шагов, и когда оглянулся назад, увидел, что стены лагеря, уже скрыты опушкой леса. Убедившись в этом, сразу же выбрался из оврага, и сориентировавшись, относительно стен зоны, направился на восток.
Первые километры дались тяжело. Тело, изможденное лагерной баландой, протестовало против каждого движения, но адреналин, густой и горячий, гнал меня вперед, не давая остановиться. Двигаясь короткими перебежками, я инстинктивно выбирал тени, и прогалины, хотя знал, что в этой глуши, где до ближайшего жилья не считая зоны и жилого поселка возле нее, сотни верст, моими главными врагами были не люди, а холод и бесконечность.
Тайга встретила меня равнодушным молчанием. Огромные, заиндевевшие ели стояли как безмолвные стражи, чьи ветви, словно костлявые пальцы, тянулись к небу. Здесь не было места жалости. Мороз, пробирающий до костей, уже начал кусать лицо, но ватная куртка, и поддетое под нее свежее сухое белье, пока еще держали тепло, даря иллюзию защищенности. Решив, что сберегу гораздо больше тепла, если переодену ремень с наганом поверх бушлата, тотчас проделал все эти манипуляции, и сразу же почувствовал прилив сил. За счет ремня, удалось наложить борта несколько большеватой куртки друг на друга, и это дало дополнительное тепло. К тому же и наган теперь находился на поясе под рукой, дотянуться до которого было гораздо проще.
Практически не останавливаясь на отдых, а скорее меняя темп переходя с бега на шаг и наоборот, я удалялся все дальше и дальше от лагеря, двигаясь скорее на адреналине. К рассвету небо окрасилось в болезненно-бледный, почти стальной цвет. Я остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся. Лагерь остался далеко позади, скрытый дремучим якутским лесом. Достав из кармана часы, открыл крышку и взглянул на время, оказывается с того момента, как я покинул лагерь прошло уже два часа. Скоро будет подъем. Сразу меня спохватиться не должны, скорее это произойдет часов в семь. Все-таки у обслуживающего персонала свой распорядок дня. А сейчас так и тем более, учитывая отсутствие в лагере начальства. А вот что произойдет после, известно одному богу.
Глава 4
4
Размышляя об этом решил перекусить, организм, потративший энергию на забег по лесу, требовал подкрепиться. Консервы доставать пока не стал. Развязав горловину мешка, открыл мешочек с сухарями, и достав из него пару корочек переложил их в карман бушлата. Оставшиеся уложил на место, закинул вещмешок за спину, и поднявшись отправился дальше. По дороге надкусил один из сухариков, долго валял его во рту, размачивая собственной слюной, после тщательно прожевав проглотил. Довольно скоро, доев последний взятый сухарь почувствовал некоторый прилив сил. И не останавливаясь пошел дальше, прекрасно понимая, что довольно скоро обнаружат мое исчезновение, и организуют погоню.
Собаки возьмут след, как только обнаружат пропажу, и тогда тайга превратится в охотничьи угодья. Но теперь я не был добычей. Я сам был зверем, который знает повадки охотника. Выбирая дорогу, старался идти по каменистым выступам и руслам замерзших ручьев, где запах человека быстрее выветривался из ледяного воздуха. Однажды даже рискнул и выбрался на зимник, где пробежал около сотни метров, и сошел с него, как только услышал позади себя звук работающего мотора, какого-то грузовика. Вновь взглянув на часы, вдруг обнаружил, что стрелка перевалила семичасовую отметку, и в лагере, наверняка уже начался переполох, связанный с моим исчезновением. Адреналин бушевавший в крови в первые часы забега, сменился усталостью. Каждый шаг давался всё труднее. Ноги наливались свинцом, а сознание начинало играть злые шутки: в шелесте ветра мне слышались голоса надзирателей, а в очертаниях сугробов мерещились фигуры преследователей. Я стиснул зубы, до боли в деснах. Свобода не была подарком — она была тяжким бременем, которое я добровольно взвалил на свои плечи.
