Карабин Симонова, мой единственный инструмент. Я чищу его каждый вечер, хотя стрелять кроме птиц не в кого. Механизм работает безупречно, как часы. Этот звук единственное, что напоминает мне о том, что я все еще человек, а не одичавший зверь. Иногда, когда туман на мгновение рассеивается, я вижу на горизонте тонкую полоску земли. Это наш берег. Там, на острове Ратманова, сейчас, наверное, готовятся к смене караула, пьют чай, обсуждают новости из Москвы. Они даже не знают, что их товарищ, который должен был прилететь с пополнением, превратился в тень на чужом острове. С одной стороны, мне удалось оказаться там, куда я собирался попасть с самого начала. С другой, это не совсем то место куда я стремился. И поэтому мое будущее было не слишком ясным.

Хотя я не терял надежды. Рано или поздно пролив между островом и Аляской замерзнет, и тогда я смогу достаточно легко перейти на ту сторону. Для этого я использовал один из листов обшивки вертолета, соорудив из него что-то напоминающее волокушу. Широкое основание сооруженных саней, позволит мне загрузить их всевозможными припасами, заготовленными здесь, и достаточно легко перетащить все это по льду, через пролив. Осталось только заготовить все эти припасы, и дождаться начала зимы, чтобы быть уверенным в том, что лед сковывающий эти воды, окажется достаточно прочным для перехода

Именно поэтому, я начал вести счет дням, выцарапывая черточки на камне внутри своего убежища. Их уже больше двадцати. При этом я не учитываю первые дни, когда маялся головной болью, и мне было просто не до этого. Но их можно и не учитывать, все равно мне сидеть здесь еще очень долго. По моим подсчетам, выйду я отсюда не раньше ноября, а до него, с момента падения больше ста тридцати дней. Так что торопиться некуда. Мои руки стали грубыми, лицо обветрилось до черноты, а глаза, привыкшие высматривать цель на стрельбище, теперь постоянно сканируют горизонт в поисках спасения. Но спасения нет. Есть только океан, который ревет внизу, требуя моей жизни, и небо, которое равнодушно смотрит на мои попытки выжить.

Глава 10

10

Днем еще куда ни шло, а вот ночами здесь довольно холодно. Поддерживать огонь всю ночь довольно накладно, поэтому прогрев пещеру во время приготовления еды, я ужинаю, затем завертываюсь в овчинные полушубки, которые прилетели на этот остров вместе со мной и засыпаю. И в общем-то до утра, чувствую себя вполне комфортно. А вот днем уже холодновато. Не буду же я сидеть на месте завернутый во все тулупы разом. Форма, в которой я сюда попал довольно быстро поизносилась. А куда деваться, ведь я перемещаюсь здесь то вверх, то вниз по острым скалам, и как бы я не был осторожен, а уберечься от потертостей и обрывов ткани, не очень-то и получается. О сапогах и говорить не стоит, чтобы там не говорили о качестве солдатской обуви, а каши они просят уже давно, иношу я их подвязывая веревочками и склеивая рыбьим клеем из чешую, только потому, что ничего другого у меня нет. А снимать обувь с покойников, я считаю святотатством. В какой-то момент, я вдруг понял, что к тому времени, когда погода позволит отправиться на материк, я буду выглядеть таким оборванцем, что не приведи господь.

И после некоторых раздумий принялся за шитье. Кроме моей шинели, в которой я направлялся на остров со мной попалю сюда и восемь овчинных полушубков, которые предназначались для часовых заступающих на посты по охране границы. Свою шинель, я давно переделал во что-то напоминающее легкую куртку. Все-таки ее полы, хоть и создают видимость тепла, но таскаться с ними по местным скалам не слишком удобно. Поэтому пошел тем же путем, что когда-то в тайге. Правда рукава все-таки оставил, тем более что тулупы, которые у меня имелись, оказались довольно большими. В любой из них можно было влезть, не снимая шинели. Это хоть и снижало мобильность, но зато увеличивало тепло. Когда я понял, что вскоре останусь без одежды, решил перекроить пару тулупов на штаны. Я далеко не кутюрье, но иголку с нитками в руках все-таки держал. Мои выкройки может и отличаются от правильного раскроя, но для того чтобы сшитые мной штаны были хоть как-то похожи на настоящие, я использовал распоротую солдатскую парадную форму, которая летела вместе со мной. Здесь она мне без надобности, а то хлопчатобумажное обмундирование, сейчас находилось в той стадии, когда нормальную выкройку снять с него было уже невозможно.

Из набора игл, который я вез с собой к новому месту службы выбрал самую толстую иглу, называемую в народе — цыганской. Кроме того, у меня имелось две катушки ниток, белого и черного цвета. Правда выглядели они как-то не очень надежно, поэтому я решил их совместить. Вырезал из куска дерева, ножом что-то напоминающее шпулю для ниток, из куска проволоки, что притащил от вертолета соорудил что-то напоминающее коловорот, надел на него приготовленную шпулю, и весь следующий день перематывал нитки с обеих катушек на приготовленную мной. Местами нитки перекручивались между собой, и это создавало дополнительную прочность. Когда все было готово взялся за шитье.

Я разумеется не Зайцев, а Волков, но сшитые мною штаны, больше напоминающие комбинезон, и оказавшиеся почему-то на пару размеров больше, пришлись как нельзя кстати. Убил я на их пошив почти три недели, зато потом надолго забыл, что такое холод. А присовокупив к ним, длинную куртку, выкроенную из одного из полушубков, показался себе настоящим денди, вышедшим на променад у Елисейских полей. Добавленный к костюму малахай из остатков овчины, завершил наряд, и теперь я был уверен в своей неотразимости, на все сто, чем-то напоминая рисунок с обложки книги «Робинзон Крузо». Не хватало разве что попугая на плече. Кстати попугаи здесь водятся, точнее кто-то из их семейства. Правда узнал я об этом много позже, а так бы обязательно поймал и приручил.

Октябрь 1951 года выдался на редкость паршивым. Берингово море не прощало ошибок, а мой клочок суши, затерянный где-то между туманами и ледяной водой, превратился в настоящую тюрьму. Запасы провизии, которые я вытащил из обломков вертолета, давно подошли к концу. Стались только тушки местных птиц, во всех своих проявлениях. К концу лета мне очень повезло с дровами, я натаскал к своему убежищу, целый штабель стволов, среди которых нашлась даже кокосовая пальма и камфорное дерево, уж тот запах источаемый, когда оно сгорает я не спутаю ни с чем. Как ее занесло в такую даль, я даже не представляю. Разумеется, орехов не пальме не имелось, но хотя бы древесина оказалась вполне горючей, чтобы там не говорили про то, что она быстро пропитывается водой, и плохо горит.

К тому же на северном берегу острова обнаружился выход угля. Не так чтобы много, или скорее до основной жилы я просто не смог добраться в силу отсутствия у меня нормального инструмента, но так или иначе, с десяток мешков мне удалось добыть и перетащить в своей пещере. И теперь хотя бы с отоплением проблем стало гораздо меньше. Что же касается птиц, то благодаря большому количестве дров, мне удалось наладить их промышленное производство, в том смысле, что я освоил методы холодного и горячего копчения на отдельно взятом острове. Теперь у меня имелись копчености с крапивой, одуванчиком, черемшой, и даже с клюквой и дикой смородиной. Неподалеку от пещеры нашелся чахлый кустик, которые можно сказать не давал плодов, но был достаточно усыпан мелкими листочками, дававшими тот самый смородиновый аромат, пришедшийся к месту и качестве заварки для чая, и для копчения тушек. А окружающее остров море, давало достаточно соли, чтобы не нуждаться в ее поисках.

В тот день небо было цвета старого олова. Я выбрался на скалистый уступ, сжимая в руках свой карабин. Птиц было много. Шумные, жирные кайры облепили отвесные стены, не подозревая, что для меня они единственный шанс выжить на этом острове и выбраться с него на берег. Я прицелился, стараясь унять дрожь в пальцах. Выстрел прозвучал оглушительно, эхом отразившись от камней. Одна из птиц камнем рухнула вниз, прямо к кромке прибоя. Я полез за ней. Спешка, худший враг в таких местах. Ноги, обутые в разбитые солдатские сапоги, скользнули по мокрому мху. Секунда, и мир перевернулся. Я не успел даже вскрикнуть, как полетел вниз, в ледяную кашу из пены и острых камней.