Ночи стали длиннее, и с каждым закатом мороз вгрызается в кожу всё глубже, словно пытаясь вытянуть из меня остатки тепла. Тайга здесь не просто лес — это живой, равнодушный механизм, перемалывающий всё, что не успело спрятаться. Деревья стоят как часовые, застывшие в вечном карауле, и их скрип в тишине звучит как насмешка над моими попытками выжить и добраться до нужного мне места. Я научился спать урывками, свернувшись калачиком под корнями поваленной лиственницы, или у корней разлапистой ели, прижимая к груди карабин, как единственного верного друга. Его вес на плече, это единственное, что напоминает мне о том, что я еще человек, а не загнанный зверь. Патроны в кармане тулупчика, гремят при каждом шаге, и этот звук кажется мне громче выстрела, эхом отдаваясь в пустоте, где нет никого, кроме меня и ветра. Лена осталась позади, но впереди, бесконечное белое безмолвие. Я смотрю на северо-восток, туда, где небо сливается с горизонтом в мутной дымке, и чувствую, как страх постепенно сменяется странным, почти болезненным спокойствием. Раньше я боялся погони, боялся окрика часового, боялся самой мысли о том, что меня вернут обратно. Теперь я боюсь только одного, что у меня не хватит сил дойти.
Еда тает быстрее, чем я рассчитывал. У меня есть оружие, но увы нет никаких навыков выслеживания зверя. Разумеется, если таковой окажется у меня на глазах, я его подстрею, уверен, что не промахнусь, но пока такого случая не представилось. Консервы — это роскошь, которую я растягиваю на дни, обманывая желудок горячей водой и почти пустой похлебкой. Ноги гудят, валенки давно пропитались влагой и превратились в ледяные колодки, но я не останавливаюсь. Каждый шаг — это вызов. Каждый километр, пройденный мною — это победа над тем, кем я был в лагере. Там я был номером, строчкой в отчете начальника, который сейчас, возможно, пьет чай в теплом кабинете в канцелярии, и давно забыл о моем существовании, даже не подозревая, что его наган и карабин, взятый у преследовавших меня охотников, теперь вершат мою судьбу.
Иногда мне кажется, что за мной кто-то наблюдает. Не люди, люди не выживут в этой глуши без подготовки, скорее сама тайга. Я с каждым днем все больше убеждаюсь в том, что она живое существо, и что она следит за мной желтыми глазами волков, притаившихся в чаще, испытывает меня на прочность, проверяя, когда я сломаюсь. Но я не сломаюсь. Я буду идти, пока не увижу лед Берингова пролива. А если суждено остаться здесь, в этом ледяном склепе, то пусть это будет мой выбор, а не приговор лагерного суда. Я иду к Уэлену, и пока в стволе есть патрон, а в сердце ярость, я буду свободным. Даже если эта свобода. будет стоить мне жизни.
Мороз сегодня особенный, злой. Он не просто кусает — он пытается просочиться сквозь слои тулупа, добраться до костей, выстудить саму волю к жизни. Воздух стал таким плотным и колючим, что каждый вдох отзывается в легких сухим кашлем, а иней на ресницах превращается в крошечные ледяные иглы. Я иду, почти не чувствуя ступней, ориентируясь лишь на тусклое, бледное пятно солнца, которое едва пробивается сквозь низкие, свинцовые тучи.
К вечеру лес в очередной раз, начал редеть, уступая место бесконечной, плоской как стол тундре. Здесь ветер разгулялся не на шутку. Он сбивает с ног, швыряет в лицо горсти ледяной крошки, завывая в стволе карабина, словно пытаясь вырвать его из моих онемевших рук. Я нашел укрытие в расщелине между двумя огромными валунами, присыпанными снегом. Это не дом, это даже не ночлег — это просто расщелина среди камней, где можно на пару часов спрятаться от ледяного дыхания севера. Скинув с себя рюкзак, добрался до какого-то низкорослого куста, оказавшегося карликовой березой, или чем-то похожим на нее. Срубил это недодерево под самый корень, и притащил к своему временному убежищу.
Места оказалось столько, что я смог позволить себе вжимаясь спиной в ледяной камень, усесться на свой рюкзак и развести перед собою костерок, отгораживаясь его пламенем, от завывающего снаружи ветра. Пламя лижет сухие промерзшие ветки карликовой березы, и этот свет — единственное, что отделяет меня от первобытной тьмы, навалившейся на мир. Установив на камни у костерка свой котелок, бросаю в него пригоршни снега, собираемого вокруг себя, и глядя на огонь, вспоминаю лицо начальника лагеря. Его холеное, сытое лицо, его уверенный голос. Интересно, что он чувствует сейчас, вернувшись в пустой кабинет? Ярость? Растерянность? Или, может, он даже не заметил пропажи, списав всё на, как говорилось в мою бытность работы в кооперативе, «усушку» и «утряску». Для него я был лишь цифрой, а теперь призрак, идущий по его земле, вооруженный его же оружием. Эта мысль греет лучше любого костра.
Набрав достаточно воды, бросил в кружку щепоть чая, который еще сохранился в моих припасах, и прикрыв кружку каким-то камнем, установил поближе к костру, чтобы чай быстрее настоялся. Из рюкзака вынул недоеденную банку с тушенкой, выгреб из нее содержимое, а затем налил в нее немного воды, тщательно разболтал, собирая оставшийся на стенках жир, и вылил обратно в котелок. В мешочке оставалось еще немного пшена, и я не рассчитав, высыпал все в котелок, вначале обругав себя, а после попытался успокоить тем, что, рано или поздно это все-равно, должно было произойти. Почему в этом случае не сейчас? Похлебка а скорее жидкая каша, получилась жирной и наваристой. Я осторожно черпал ее ложкой, затем прикрывая снизу ладонью подносил ко рту, и осторожно выбирал содержимое губами. Если попадалась крупа, или кусочки мяса, долго жевал, стараясь почувствовать и запомнить этот вкус. Потом осторожно глотал свое варево, и тянулся за следующей ложкой.
Ночью пришел холод, от которого не спасает даже тулуп. Я лежал, свернувшись в клубок, натянув на себя одеяло спального мешка, и сожалея о том, что не пожадничал, и забрал в тот день один единственный мешок вместо двух, хотя вполне мог себе это позволить, да и оставленный тулуп второго мужика, сейчас бы наверняка пригодился. В этой тишине явно слышно, как где-то вдалеке, трещит от мороза дерево, слышны звуки, которые днем тонут в шуме ветра, далекий вой, хруст наста под чьей-то тяжелой лапой, глухое уханье филина. Тайга не спит. Она ждет, когда я в конец устану и сдамся. Потому что здесь я чужой, в отличии от всего живого, что здесь есть. Завтра будет новый день, еще более тяжелый, чем предыдущий. Впереди — сотни миль белого безмолвия, где нет ни троп, ни ориентиров, только компас, который я забрал вместе с карабином, и интуиция, обострившаяся до предела.
Если я дойду до Наукана, если увижу этот пролив, я не стану просить пощады у судьбы. Я просто перейду этот лед. Даже если под ногами будет разверзаться черная бездна, даже если ледяные поля будут трещать, готовые поглотить меня. Я уже перешел черту, отделяющую человека от зверя, и назад дороги нет. Там, за проливом, есть другая жизнь. Может, это сказки, может, там такой же холод и такая же смерть, но это будет моя смерть, на моих условиях. В голове неожиданно для меня, появляются ровные строки, когда-то прочитанного стихотворения Дмитрия Растаева, запомнившегося мне с первых строк, и я начинаю мысленно, а затем шепотом повторять его:
Я срублю себе дом с трубой
у созвездий всех на виду,
погрущу вечерок-другой
и зверёныша заведу.
Буду чистить ему ворсу,
пересчитывать волоски…
Я от смерти его спасу —
он от смертной меня тоски.
А когда нас найдут с огнём,
принеся за плечами тьму,
мы лишь морды к земле пригнём
и рванём, поперёк всему
мимо ржавых крестов и звёзд
прямиком за Полярный Круг.
До чего же он будет прост,
мой неистово нежный друг!
Даже в самой густой ночи,
где ни зги и мороз до ста,
он не взвоет мне: «Замолчи!»
и чужим не подаст хвоста.
Так и будем друг друга греть,
перешёптываться сквозь снег:
я — и сам уже зверь на треть,
он — без четверти человек.
Шепча эти стихи, я повторяю их строки и закрываю глаза, прижимаясь щекой к холодному металлу СКС. Сон наваливается тяжелой плитой, но я знаю: если я усну слишком крепко, я уже не проснусь. Поэтому я ставлю будильник в своей голове, на чужой звук, на шорох, на рассвет. Когда первые серые лучи коснутся горизонта, я снова встану. Я буду идти, пока не кончатся патроны, пока не остановятся ноги, пока не перестанет биться сердце. Я, беглец, тень человека, который решил, что его жизнь стоит больше, чем отчет начальника лагеря. И пока я дышу, этот мир будет знать, что я не сломлен.
