Все найденные вещи, в основном продукты, патроны от карабинов, были тщательно просмотрены, и сложены в походный рюкзак одного из погибших. Он оказался гораздо вместительнее обычного вещмешка, и как мне показалось более практичным. Поверх него я увязал собственное байковое одеяло, которое решил оставить, и один из спальных мешков охотников. Выбрал тот, что показался мне более свежим, хотя с виду они были практически одинаковыми. Обычный тонкий брезент, простеганный с ватой в той части, что должна была покоиться на земле, и каким-то пером или пухом в верхней части. Верхние полы мешка запахивались друг на друга, и застегивались на кожаные петли с металлическими пуговицами. Под голову скорее всего предназначался сам рюкзак, но в общем было достаточно удобно и вполне тепло.
Из двух карабинов, выбрал тот, что казался более новым, и судя по нарезам ствола, вполне годным к употреблению. Единственное что сделал, так это со второго карабина снял шомпол, а из приклада достал пенал ершиком и приспособлениями для чистки оружия. И сложил все это в рюкзак. Очень обрадовало наличие компаса в вещмешке одного из мужиков, теперь не нужно было полагаться на случай, а можно было идти, ориентируясь по компасу. Ничего напоминающего карту, не обнаружилось, хотя даже найдись она, вряд ли я смог бы соотнести свое сегодняшнее положение с местом обозначенном на ней. Все это время, я старался двигаться на восток, в сторону Лены, но порой, когда проглядывал солнышко, вдруг оказывалось, что я бреду совсем в другую сторону. Хорошо хоть не кружил на месте, во всяком случае, как сказал один из мужиков семьдесят километров я все-таки прошел.
После того, как переложил все вещи в рюкзак, получилось чуть больше двадцати килограммов, и даже осталось немного свободного места. Подумав, что мои сапоги еще достаточно прочные, сложил их в солдатский мешок, и добавил к остальным вещам. И наконец разобравшись со всем своим барахлом поднялся со своего места, и отправился дальше.
Оставив у догорающего костра все, что я не взял с собою в дорогу, двинулся дальше, не оглядываясь. Тайга приняла меня в свои объятия, словно признав право на существование. С каждым часом лес становился гуще, а снег, глубже. Я шел, ориентируясь по компасу и звездам, которые проступили на потемневшем небе, как холодные, равнодушные светлячки. Я знал, что впереди, сотни километров безлюдной пустоты, усталость станет тяжелее кандалов, но хотя бы за моими плечами имелся некоторый запас продуктов, который не даст остаться голодным. А на плече висел полностью заряженный карабин, способный защитить меня в трудную минуту. Не хватало разве, что лыж, на которых я так и не научился кататься в своей прошлой жизни, и, наверное, поэтому судьба не подкинула их мне и в этой. Но в этой борьбе с природой я обрел нечто большее, чем просто шанс на спасение. Я обрел тишину внутри себя.
Теперь, когда за спиной не было ни лагерных вышек, ни окриков надзирателей, я начал замечать красоту этого сурового края. Величественные кедры, укрытые тяжелыми снежными шапками, казались древними божествами, хранящими тайны, недоступные людям. Я больше не чувствовал себя беглецом, скорее частью этого мира, дикого, безжалостного и бесконечно свободного.
Глава 5
5
К утру следующего дня я вышел к замерзшему руслу реки. И хотя покрывающий ее снег не давал возможности точно определить ее ширину, я чувствовал, что наконец добрался до самой важной водной артерии этих мест, реки Лены. Теперь идти стало куда как легче. Я твердо знал куда именно направляюсь, и то что рано или поздно река выведет меня к людям, к поселениям, к той жизни, о которой я почти забыл. С одной стороны, я всею душой жаждал встречи с людьми, с другой побаивался этого момента, опасаясь наткнуться на недоверие, или же попасть в руки тех, кото жаждет встречи со мною, чтобы поймать беглеца и передать в руки правосудия. С другой, сейчас я сильно отличался от того загнанного судьбой зэка, который пошел в побег, не имея за душой практически ничего для выживания, надеясь только на свои ноги, свою удачу и улыбку судьбы, которая возможно подарит ему жизнь. Сейчас, я выглядел вполне преуспевающим охотником, хорошо вооруженным, и имеющим за спиной достаточный запас, чтобы выживать хоть в глухой тайге, хоть. где-то еще. Я не знал, что ждет меня в конце пути, но это было неважно. Важно было то, что каждый вдох, каждый удар сердца принадлежал теперь только мне, и свобода, доставшаяся мне, пьянила своей бесконечностью.
Река петляла, уводя меня всё дальше от лагерных пределов, вглубь нетронутых пространств, где карта превращалась в белое пятно. С каждым часом пейзаж менялся: ели уступали место низкорослому кустарнику, а затем и вовсе исчезали, открывая взору бескрайнюю, ослепительно-белую тундру. Здесь ветер гулял свободно, сбивая с ног и выдувая последние остатки тепла из-под полушубка. Но я упорно шел вперед, преодолевая шаг за шагом, низко опустив голову, прикрывая лицо высоким меховым воротником, и чувствовал, как мороз начинает свою медленную, методичную работу.
На следующие сутки я сам того не осознавая того начал учиться читать тайгу. Вначале это были робкие попытки понять, что означает звук, неожиданно раздавшийся где-то в глубине леса, стал замечать повадки птиц, вглядывался в следы мелкого зверья, прислушивался к тому, как меняется звук ветра в зависимости от рельефа. Я больше не боролся с природой, скорее учился с ней сосуществовать, становясь частью этого ледяного безмолвия. Однажды ночью, я нашел убежище в заброшенной охотничьей избушке, наполовину засыпанной снегом. Внутри пахло прелой хвоей и старой кожей. Я затопил печь, используя чудом сохранившуюся в сенях кладку нарубленных дров и, чувствуя, как давно заброшенная избушка наполняется волнами тепла, наконец позволил себе расслабиться, почувствовав себя, почти дома.
Сняв с себя верхнюю одежду, решил навести порядок в доме. Скинул с со старого топчана поставленного напротив печи древние шкуры, давно сопревшие и источающие запах гнилья, в начавшейся прогреваться избушке, эти ароматы чувствовались особенно сильно. Найденной в углу метелкой, смел с дощатого пола всю скопившуюся на нем грязь и мусор, и наконец, почувствовал себя дома. Это конечно был не мой роскошный дом в Ново-Архангельске, и не родовая усадьба на острове Долгом, но крепкие стены, и вполне надежная крыша, позволяли хоть немного расслабиться и отдохнуть после долгой гонки. Поставив на плиту котелок, налил в него воды, и решил сварить себе горячей похлебки. Рябом встала кружка для чая, я же, освободив топчан от старых кож, расстелил на нем свой спальный мешок, и присел отдохнуть, заодно решив разобраться с доставшейся мне папкой с моим «делом», по результатам которого я оказался за решеткой.
Все оказалось именно так, как я и думал. В деле фигурировал донос от той самой бабульки у которой я снимал комнату в доме. В нем так и было написано о том, что я поселился у нее еще в октябре, с момента своего появления. Только отдыхал, валяясь на кровати, или таскался по городу, обедая в местной столовой, на Заводском переулке. Пару раз меня замечали в припортовом ресторане, у реки Лены. При этом я нигде не работал, но судя по всему деньги у меня водились.
Вот похоже и решили, что я далеко не законопослушный товарищ. Далее шли материалы расследования, подогнанные так, что меня как минимум несколько раз замечали в универмаге. Так оно в общем-то и было, надо же мне было где-то одеться, чтобы подготовиться к зиме, а других магазинов я просто не знал. В итоге, я хоть и не признал свою вину, но семь лет колонии усиленного режима, все-таки получил. Что интересно, в деле обнаружился конверт где находилась моя трудовая книжка с единственной записью о работе в геологической партии, и справка из детского дома №3 Нижнеудинского района Иркутской области, приложенные к делу. В деле также присутствовало четыре фотографии с моей физиономией. Одна из них была вклеена на титульном листе, и перечеркнута красной жирной линией, с отметкой о моем отравлении техническим спиртом. Получалось, что я давно мертв, даже несмотря на то, что в деле отсутствовала дата моей смерти.
