Сельское хозяйство. Румыния — крупный экспортёр зерна; в военное время поставки хлеба, кукурузы и растительного масла в Германию приобретают то же значение, что и нефть. Главная цель — бункеры и резервуары масла в портах.

Армия. Многочисленна, но слабо оснащена: артиллерия устаревших систем, авиация смешанного иностранного производства, бронетанковые силы незначительны, командный состав низкого качества, снабжение неудовлетворительное. Как самостоятельный противник опасности не представляет. Как союзник сильной державы — обеспечивает численность и, главное, ресурсы.

Позиция и союзы. В настоящее время Румыния ориентирована на Францию, состоит в Малой Антанте и Балканской Антанте. По мере ослабления французского влияния переориентация на Германию неизбежна; она произойдёт постепенно, экономическим путём — через торговые соглашения о поставках нефти и зерна в обмен на вооружение — и завершится политически к концу десятилетия.

Прогноз. В будущей войне Румыния выступит на стороне Германии и предоставит: территорию для развёртывания, нефть, хлеб и войска. Театр военных действий, включающий Бессарабию и нижнее течение Днестра, станет одним из первых.

Я дочитал и невольно посмотрел на карту другими глазами.

Вот он, кружочек с номером двадцать три.

Сорок на сорок километров. Семнадцать заводов, резервуарные парки, насосные, трубы на Джурджу и Кымпину. Всё в одном месте, всё горит, всё восстанавливается месяцами. И через шесть лет от этого пятачка будет зависеть, сколько километров пройдут немецкие танковые дивизии на Москву и сколько часов пролетают их самолёты.

Один раз это уже проделали. В шестнадцатом году англичане пришли и сожгли — вышки, установки, восемьсот тысяч тонн в резервуарах.

Значит, и сейчас можно.

Ладно, не забываем про осторожность, не будем изображать из себя супермена.

— Какой в этом смысл? — спросил я наконец. — Товарищ командир, я командир взвода. Мой предел — тридцать километров от границы, если очень повезёт с погодой, то пятьдесят. Плоешти — это шестьсот километров. Как я туда попаду?

— Никак, — сказал Гуляев спокойно.

— Тогда зачем?

— Приказали ознакомить — я ознакомил. — Он постучал пальцем по журналу. — Вот тут распишись, внизу карты.

Я поставил автограф, пожал плечами. Армейская бюрократия.

Гуляев вздохнул и сел напротив, отодвинув пресс-папье.

— Ладно. Объясню, как сам понимаю, а понимаю я, может, и неправильно.

Он положил ладонь на карту.

— Вот эти цели кто-то составлял. Годами, по крупицам: агентура, тайная съемка, справочники, газеты, торговцы, моряки. И это всё лежит в папке, а папка лежит в сейфе. И в тот день, когда начнётся, эту папку откроют и станут раздавать задачи. Кому что достанется — никто заранее не знает. Может, и правда авиации. Может, флоту. А может, окажется, что до какого-то из этих номеров дотянуться можно только группой, которую туда высадят.

— С самолёта! — сказал я.

— Инициатива имеет инициатора. — Гуляев усмехнулся уголком рта. — Вот и получается, Ковалёв, что человек, который умеет ходить ночью и рвать мосты, может понадобиться не там, где ему удобно, а там, где будет нужно. И в тот день у тебя не будет двух месяцев на изучение обстановки. У тебя будет ночь. Поэтому составить общее представление, заранее, это важно. Это, считай, твоя учеба.

Я покивал, начальник разведотдела свернул карту, начал упаковывать ее обратно в пакет.

— Когда в угрожаемый период тебе выдадут цель и задачу, а ты уже будешь в курсе дела. Не с нуля начнёшь. Понял? Тем более мы планируем к карте сделать специальное досье. Схема расположения румынских частей по Пруту и по Бессарабии — какой полк где стоит, где казармы, где склады, где посадочные площадки. Описание театра военных действий — вот это тебе нужнее всего: дороги и какие они в распутицу, мосты и что под ними, броды, характер грунтов по сезонам, ёмкость железнодорожных узлов, где можно провести колонну, а где не пройдёт и телега.

— Это, товарищ командир, ценнее карты, — сказал я честно.

— Ещё бы. Карта тебе скажет, что взрывать. А описание — как туда дойти и как оттуда уйти. — Гуляев поднял палец вверх, пошло самое важное — Дальше: сводки по пограничной обстановке. Нарушения, задержания, перебежчики, как ведёт себя румынская погранохрана, где у них слабое место, где контрабандисты плавают через реку и почему именно там. Дальше — фотокарточки на лица: офицеры их погранохраны на нашем участке, кто пьёт, кто в долгах, кто с кем связан на нашем берегу. Может даже какой агентурой с нами поделится НКВД…

В этом месте начальник разведотдела тяжело вздохнул.

Он помолчал и вдруг устало махнул рукой в сторону стеллажей.

— Только вот что я тебе скажу, Ковалёв. Всё, что я сейчас перечислил, — это как должно быть. А как есть — сам видишь.

— Не вижу, товарищ командир.

— Зашиваюсь, работать некому. — Гуляев потёр лицо ладонями. — У меня по штату отдел. Знаешь, сколько людей работает? Я, писарь и один переводчик, который с румынского переводит со словарём.

— А остальные?

— А остальных нет. — Он сказал это ровно. — Начальника отдела взяли в январе, ты знаешь. А на прошлой неделе арестовали ещё двоих. По его же делу.

Я молчал.

— Один был у меня по погранучастку, шесть лет на этом направлении сидел, всю ту сторону знал по фамилиям. При обыске, все его материалы изъяли. Представляешь? Второй — молодой совсем, картограф, он как раз описание театра и вёл.

— И что теперь?

— А ничего. Пишу запросы, чтобы прислали людей. Мне отвечают, что вопрос рассматривается. — Он усмехнулся одними усами, без глаз. — Вот так, Ковалёв. Досье будет. Обязательно будет, я его составлю. Вопрос когда…

Я задумался над тем, как помочь Гуляеву. Может с правым берегом Днестра? Надо наладить связь с начальником местной погранзаставы. Он многое знает про румын.

Глава 25

У проходной я стоял без десяти шесть — с букетом и коробкой, перевязанной шпагатом. Чувствовал себя полным идиотом. Ибо на меня пялились примерно все. Выходящие рабочие, актеры и актрисы, даже «вратарь», тот самый дедок, вышел покурить, дал мне много ценных советов.

Начал он с того, что цветы — дело хорошее, но нарциссы, между прочим, покойницкий цветок, и вообще всё, что пахнет сильно, к добру не ведёт. На мой вопрос, что же тогда дарить, ответил: ничего не дарить, а копить, потому что цветы завянут, а деньги останутся. Тут же, впрочем, оговорился, что жёнам всё равно надо дарить, иначе они делаются нервные.

Дальше выяснилось, что торт я купил зря — не потому, что дорого, а потому, что это сразу задаёт планку. Раз принёс торт от Фанкони, то во второй раз меньше нести уже неудобно, а в третий и подавно, и так человек и разоряется. Правильно, по его мнению, начинать с малого: принести, например, кулёк семечек. Тогда всё, что будет потом, идёт в рост, и барышня всю жизнь считает тебя щедрым.

Я чуть ли не перекрестился, когда он докурил и свалил обратно на проходную. Иначе бы мы дошли до советов по половой жизни и деторождению.

Букет достался тяжело. Подснежники в этот раз не годились — второй раз одно и то же дарить нельзя, это я понимал. На Привозе бабки предлагали фиалку и вербу, но верба — это как-то к Пасхе, а фиалка в кулаке выглядела жалко. Спас меня цветочник на Пушкинской, старик с зелёной тележкой, у которого нашлись гиацинты в горшочках, из теплицы, и три штуки нарциссов, привезённых, по его словам, аж из Крыма. Их я и взял.

А торт — это была отдельная история.

За сладостями меня направил тот же цветочник, узнав, что я иду к барышне. Сказал: молодой человек, если вы всерьёз, идите к Фанкони. Ведь лучше в Одессе нет.

Кафе Фанкони на Екатерининской я нашёл по запаху — сначала кофе, потом ваниль. Внутри было чисто, светло и совершенно не по-советски: мраморные столики, зеркала, официантки в белых передниках. Публика сидела разная — командиры, инженеры, две дамы в шляпках, и все ели пирожные с таким сосредоточенным лицом, с каким едят люди, для которых это редкость.