Annotation
Бета-тестер Лёха освоился в чужом теле и в чужой, страшной эпохе, но правила игры в Красном коде начинают меняться. Здесь нет респауна, а каждое решение стоит чьей-то жизни.
Красный код. Том 2
Глава 1
Глава 2
Глава 3
Глава 4
Глава 5
Глава 6
Глава 7
Глава 8
Глава 9
Глава 10
Глава 11
Глава 12
Глава 13
Глава 14
Глава 15
Глава 16
Глава 17
Глава 18
Глава 19
Глава 20
Глава 21
Глава 22
Глава 23
Глава 24
Глава 25
Глава 26
Глава 27
Глава 28
Глава 29
Глава 30
Глава 31
Красный код. Том 2
Глава 1
Спасло меня одно — Олейников долго одевался.
Медленно, с кряхтением и сипом сквозь зубы, комполка натягивал галифе, воюя с каждой пуговицей так, будто она ему лично задолжала. Медсестра сунулась было помочь с портянками — он рыкнул, отогнал, и те стали для него отдельной, персональной голгофой: сидя на койке скособочившись и еле дотягиваясь, он мотал, разматывал, мотал заново, шипя такое, что медсестра только крестилась за приоткрытой дверью.
А я стоял у окна, отвернувшись, будто из деликатности — не гоже пялиться, как начальство сражается с исподним, — и смотрел в мутное, засиженное мухами стекло на залитый солнцем плац. Там продолжали гонять новобранцев, слышался мат-перемат взводного. И это ворованное время, эти его несчастные портянки, спасли меня. Потому что в первую секунду после письма я поплыл. Вот буквально. Чуть в обморок не упал.
Звук ушёл. Голос Олейникова, разговоры девчат в коридоре, маты взводного — всё это отодвинулось, обернулось ватой. В ушах встал ровный тонкий звон. Строчки уведомления стояли перед глазами, я их не гнал — они сами висели, казённые, ровные, и одна долбила по темени: «подтверждёнными данными о последствиях гибели аватара не располагаем».
Не располагаем.
Вот тебе и весь, сука, договор бета-тестера. Вот тебе и «поиграй, парень в 35-м, подзаработай баблишка». Я всё это время — почти месяц — носился тут храбрецом, прыгал по крышам, стрелял в нквдэшников, дразнил Сталина… И все потому что где-то на самом дне сознания, под всеми страхами, лежала мягкая, тёплая уверенность геймера: это игра. Крайний случай — респаун. Крайний-крайний — сдёрнут мне шлем, очнусь в капсуле, может еще на один на бэта-тест Кода запишусь. Снова денег поднять.
А теперь мне казённым слогом, через «п. 9.5», сообщили: не проснёшься. Механизм вывода по смерти аватара — не функционирует. А что функционирует вместо него — мы, дескать, не в курсе, и прогнозировать не беремся. То есть если меня тут, на этой долбанной границе, шлёпнут или свой же особист поставит к стенке — что будет там, в капсуле, с настоящим мной? Никто. Не. Знает.
Кома третьей степени, вот что там со мной. Лежу овощем в этой их коробке, и добрые дяди в белых халатах уже дёргали рубильник — «принудительный вывод», — а я не вышел. Не смогли достать. Застрял.
С-с-сука.
Я стиснул зубы, впился взглядом в трещину на стекле. Только не сейчас. Только не здесь. За спиной — Олейников. Уровень двадцать четыре, две войны, глаза как два буравчика. Такой мужик соплю по лицу читает за версту. Стоит мне сейчас обернуться с этой рожей — белой, поехавшей, — что-то заподозрит! Позовет особиста и пошло поехало…
Дыши, идиот. Р-раз. Два. Вдох носом на четыре, задержка, выдох. Плац. Смотри на плац. Вон коробка топает, вон взводный орёт, вон боец бак тащит, пар над баком. Живое. Настоящее. Или не настоящее — но осязаемое, вот оно, за стеклом, тёплое, солнечное, пылит. Это теперь не игра. Это теперь твоя жизнь. Или нет?
Время еще было, Олейников застегивал ремни и я написал паническое ответное письмо. Юристам, на всякий случай и на адрес куратора. Что делать, куды бечь, срочно выводите из комы! Лучших мне врачей и все за счет Скайнета. Требую… Написал, отправил, а потом с отдельным ужасом понял, что 30 календарных дней там — это 4 месяца тут!
— Тим! Что тебе известно о моем состоянии в капсуле виртуальной реальности?
ИИ тут же отозвался:
— Ничего. Я внутриигровая нейросеть и не имею доступа к внешнему контуру.
— А другие игроки?
— Уточните вопрос
— Что тебе известно о других игроках на этом сервере?
— Информация ограничена, пожалуйста, задайте другой вопрос или начните новый чат!
ЗА-ШИ-БИСЬ!
За спиной кряхтенье сменилось кряхтеньем победным. Ремни, видимо, капитулировали.
— Ковалёв. — Голос Олейникова, скрипучий, живой, вернул звук миру разом, будто вынули вату из ушей. — Уснул там, у окна? Сапоги подай. И это… чего смурной такой? Взвода своего уже забоялся, а?
Я обернулся. Лицо — гладкое. Уставное. Держу личину, чтобы была как влитая — недаром за неё целый сложный квест дают.
— Никак нет, товарищ командир, — сказал я ровно, подавая сапог. — Прикидываю, с чего начать.
— За тебя все прикинули. Сначала общее построение, потом примешь канцелярию взвода, боевые журналы, списки…
— Опять бумажки — театрально вздохнул я. Мне теперь надо быть о-очень аккуратным!
— Все страдают и ты страдай — Он ухватился за мою руку, кряхтя, встал, притопнул, проверяя ногу. Скривился, но устоял. — И имей в виду. Взвод тебя будет пробовать на зуб с первой минуты. Не вздумай прогнуться, я тебя поддержу. Ну, все вроде, пошли. — комполка надел фуражку, отцентровал ее — Покажу тебе твоё хозяйство. Но сначала кое-куда зайдем.
* * *
— Куда сначала, товарищ командир? — спросил я, придерживая ему дверь палаты.
— За мной держись, — буркнул Олейников, выходя в коридор нарочито прямо, только желваки на скулах выдавали, чего ему это стоит. — Раз уж поднял меня с одра, будет тебе экскурсия. Заодно погляжу и свое хозяйство. Три дня на койке провалялся — небось распустились без меня, как бабы на посиделках.
Так и вышло, что первое моё знакомство с Кировским полком я получил не по бумажкам, а вживую — комполка тащил меня, точно баржу на буксире.
Начали с санчасти — благо, она тут же, при лазарете, только по коридору пройди. В кабинете, тесном, пропахшем спиртом, карболкой и лекарствами, над раскрытым журналом сидел, подперев голову, полковой врач — грузный, немолодой, с усталым лицом и печальными тёмными глазами за круглыми очками. Из-под съехавшего халата виднелись петлицы. При виде Олейникова он поднялся тяжело, всколыхнув живот, и всплеснул пухлыми руками так горестно, будто ему сообщили о покойнике.
— Нет-нет-нет. Товарищ Олейников, вы себя губите! — заговорил он с той особой интонацией, певучей, обиженно-заботливой, от которой сразу веяло не то Одессой, не то Бердичевом. — Я вас спрашиваю, Пётр Захарович, кто вам разрешил встать? Вы у меня наплачетесь с этой спиной, попомните моё слово, я вам как врач с двадцатилетним опытом говорю!
Военврач полка. Уровень 15. Роль: медицина, санитарное состояние части.
— Отставить панихиду, Соломон Маркович, — беззлобно огрызнулся Олейников, но я заметил — сел он на предложенный стул с явным облегчением, украдкой. — Дело у меня. Праздник на носу, 23 февраля, а я тут разлёгся. Ты мне спину заговори чем хочешь, хоть святой водой, хошь бальзамом Авиценны, но чтоб я двадцать третьего на ногах стоял, доклад читал и перед начальством не сгибался пополам, как складной аршин.
Врач воздел очи к потолку, будто призывая небо в свидетели своего мученичества.
— Он мне говорит «заговори». Я ему не бабка-шептуха, я военный врач! Спина — это вам не насморк, спина и суставы имеют характер. — Он вздохнул, обречённо махнул рукой. — Хорошо. Уколю и сделаю блокаду. Дам порошки. Но если вы, Пётр Захарович, на празднике опять на лошади гарцевать станете…
