Я рассказал всё, что видел. Четверо живы, вооружены винтовками, даже разжились консервами с нашей полуторки. Двоих я, точнее мы с Петром, упокоили. Вон трупы лежат.

— Давай к нам в пограничники… Такие боевые краскомы нам нужны!

Дейнеко впечатлился, сходил проверить ближайший труп.

Потом мы разложили на крыле его машины планшет с картой, и я под светом фонарика показал: вот здесь стоит наша полуторка, вот сюда они пошли — на юг, к балке, — и вот тут, у ручья, след кончился.

— По воде ушли, — сказал я. — Метров сто прошёл, выхода не нашёл. Темно уже было.

Дейнека посмотрел на карту, потом на ручей, обозначенный тоненькой синей ниткой, и тяжело вздохнул.

— Ясно.

— Плохо?

— Плохо, что они грамотные. — Он потёр лицо ладонью. — Я уже послал на заставу за подмогой. Прочешем ручей по обе стороны, от истока до места, где он попадает в Днестр. Где-то они должны были выйти — с грузом по воде далеко не уйдёшь, ноги собьёшь. Значит, вышли. Значит, найдём где.

Он свернул планшет.

— И ваших, я думаю, тоже подняли.

— Наших?

— Кировских. — Дейнека посмотрел на меня как на маленького. — У нас это отработано, Николай. Прорыв на участке — застава сообщает в комендатуру, комендатура в полк. Дальше выставляются посты по дорогам и вдоль реки, прочёсываются рощи и плавни.

Он отдал мне карту и кивнул на свою полуторку.

— Садитесь. Довезу… то есть довезут. Я тут остаюсь.

Мы пожали руки, пошли грузится. Петр все никак не мог расстаться с мешком с почтой. Так и ехал с ним на коленях.

Тащились мы еще больше часа.

Разбитая дорога с нашей брошенной машиной осталась в стороне — водитель, молчаливый парень в зелёной фуражке, повёл в объезд, через поле и по грунтовке вдоль лесополосы. Дважды мы буксовали. Приходилось вылезать и толкать. А одни раз подкладывать ветки.

В полк приехали в десятом часу вечера.

И сразу стало понятно: тут аврал.

Городок светился всеми окнами. На плацу стояли четыре полуторки с заведёнными моторами и две подводы — в них грузились красноармейцы — при винтовках, в скатках, с подсумками. Из оружейки таскали цинки с патронами. Двое волокли на плечах ручной пулемёт Дегтярева и «блины» к нему. Кто-то орал не забыть про фонарики, ему отвечали, что их уже погрузили.

Я вылез из кабины, и первым, кого я увидел, был Олейников.

Он стоял посреди этого столпотворения с планшетом в руках, вокруг него — ротные, и он что-то показывал им на карте, тыча пальцем.

Увидел меня. И вот тут я впервые за всё время увидел на его лице настоящее облегчение.

— Живой!

— Так точно, товарищ командир полка. Командир взвода Ковалёв…

— Да погоди ты. — Он подошёл, оглядел меня с ног до головы. — Мы уже плохое подумали, когда Колыванов вовремя не пришёл. Час нет, два нет, а тут ещё сообщение о прорыве. Я, честно скажу, решил, что вас положили.

— Почти.

И я доложил. Коротко, по существу: где, когда, сколько их было, что сделали.

Олейников слушал, не перебивая, потом развернул планшет.

— Показывай.

Я показал. Поворот у перелеска, канавы с обеих сторон, место, где встала машина, балка, ручей.

— Двоих из шести, — сказал Олейников, глядя на карту. — Одного машиной, одного из нагана. И сам целый. Поверить не могу…

— Так вышло.

— Нееет! Это отличная подготовка, — комполка хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял. — Так и доложим в дивизию. Молодец! Слышите, товарищи? Берите пример! Только грязный весь, как чёрт из болота. Жди награды, Ковалёв. В этот раз точно будет, это тебе не показательные выступления.

Он тут же повернулся к одному из командиров:

— Ремонтную летучку к машине Колыванова. С охраной, отделение минимум! И чтоб до утра всё вытащили, там почта и продовольствие.

— Почту мы привезли

— Выношу вам благодарность! — Олейников кивнул Колыванову с мешком — Молодец, боец, службу знаешь!

— Служу трудовому народу! — вразнобой ответили мы.

И тут я спохватился:

— Товарищ командир полка, — сказал я. — А где мой взвод?

— В поле твой взвод. — Олейников снова уткнулся в карту. — Фомин повёл первым, ещё в девять, как телефонограмма пришла. Вдоль Днестра, навстречу погранцам. Прочёсывают.

— Всех забрал?

— Всех до одного. Старшина у тебя толковый, поднял по тревоге за двенадцать минут, я засекал. — Комполка усмехнулся.

— А мне что теперь делать?

— Тебе? — Олейников поднял голову. — Тебе, Ковалёв, сначала отмываться. На тебя смотреть страшно, ты у меня людей распугаешь. А потом — к Шалве Ираклиевичу. Рапорт, объяснительная, всё как положено. Оба идите, и ты, и водитель.

Делать было нечего, придется идти. Наган я сдал в оружейку.

Дежурный принял, проверил, посчитал патроны — и вот тут выяснилось, что расстрелял я двенадцать штук, а помнил про семь. В журнале записали, конечно, максимально число, после чего я поставил автограф.

Потом мы с Колывановым пошли в баню.

Банщика подняли специально, воду грели минут сорок, и всё это время мы, сдав грязную форму прачкам, сидели в предбаннике и молчали. Разговаривать не хотелось совершенно. Хотелось накатить по сто грамм и лечь спать. Но нет, наши приключения еще не закончились.

Мылись долго. Вода в шайке была бурой, и я трижды менял её, прежде чем начал ощущать себя человеком. У Петра оказалась рассечена бровь — не пулей, стеклом, — и рана уже слиплась, и её пришлось отмачивать. Он шипел и терпел.

Один раз он сказал в пространство:

— А я ж думав, шо усё.

Я не ответил. Я тоже думал, что всё.

Форму нам выдали запасную, из каптёрки: гимнастёрки чужие, стираные до белизны, шаровары не по росту.

К особому отделу мы подошли около полуночи.

Шалва Ираклиевич не спал. У него горел свет, и он вышел на крыльцо нам навстречу, раскинув руки.

— Ай, какие герои! — Голос у него был тёплый, радостный, и разносился на весь двор. — Оба герои! Слышал уже, всё слышал! Двое лежат, четверо бежали, машина цела, почта цела — да это же готовый очерк в «Красную Звезду»! «Доблестные красноармейцы-кировцы дали отпор нарушителям границы»!

Он обнял за плечи сначала меня, потом Колыванова, и Петро от такой ласки заметно скукожился.

— Заходите, дорогие, заходите. Чаю дам. Или, может, чего покрепче? Нет? Правильно, нельзя, вам ещё писать. Бутербродов прикажу сделать.

В кабинете он усадил нас за разные концы стола, положил перед каждым бумагу и чернильницу.

И вот тут я заметил, что глаза у него совершенно не соответствуют голосу.

Голос был праздничный. А глаза — цепкие, внимательные, и они ощупывали нас обоих.

— Значит, так. — Он сел напротив. — Пишете рапорты. Каждый свой. От и до, подробно: во сколько выехали, где встретили пограничников…

— Так точно, — сказал я.

— И ещё. — Гогоберидзе поднял палец. — Завтра-послезавтра приедет следователь военной прокуратуры. Он будет повторно опрашивать. Так что пишите сегодня, пока помните, и пишите точно. Потому что если завтра вы скажете одно, а в бумаге написано другое — это уже совсем другой разговор, дорогие мои.

Петро побледнел так, что стало заметно даже при керосиновой лампе.

Мы взяли перья.

Я успел вывести только «Рапорт» и дату, когда Шалва Ираклиевич, уже стоя в дверях, вдруг обернулся.

— Ах да. Ковалёв.

— Слушаю, товарищ начальник особого отдела.

— Тут к тебе проверка едет. — Он улыбнулся. — Из Москвы. Из Разведупра, по твоей линии. Телефонограмма пришла сегодня утром, я думал завтра тебе сказать, а раз уж ты тут сидишь…

С пера сорвалась капля и расплылась по бумаге кляксой.

— Когда⁈

— В понедельник. Ждать не долго. Готовься встречать сослуживцев, дорогой.

И вышел.

Внимание! Риск: 4 из 5 → 5 из 5.

Личина под угрозой!

Конец 2 тома. Начало 3-го — жмите на кнопку =