За стеклом витрины лежало такое, чего я тут увидеть не ожидал вовсе: эклеры, корзиночки с кремом, миндальные пирожные, ромовые бабы. И торты.

— Что порекомендуете? — спросил я продавщицу.

— Смотря куда и кому, — деловито ответила она.

— К девушке. И к её матери.

— К матери, — повторила она с уважением. — Тогда бисквитный с орехом и кремом. Вон тот, с розочками. Мать оценит розочки, а девушка — крем.

Стоил он двенадцать рублей.

Двенадцать. Обед в столовой стоил семьдесят копеек, три пирожка — рубль. За этот торт можно было кормить бойца полторы недели. Я тяжело вздохнул:

— Заворачивайте.

Продавщица уложила его в картонную коробку, перевязала шпагатом с петелькой для пальцев — и с этой коробкой я и стоял теперь у входа в кинофабрику, поглядывая на часы.

В шесть ноль пять из проходной повалила толпа. И спустя еще две минуты появилась Зоя. Комбинезона на ней не было. Не было и белильных разводов на руках, и косынки, и вообще ничего от той девчонки, которая три недели назад говорила с трибуны под кумачом.

Она была в тёмно-синем платье с белым отложным воротничком — из тех, что шьют дома по выкройке из журнала и надевают раз в месяц. Поверх — жакет, тоже синий, чуть не по погоде: явно вышла в нём не потому, что тепло, а потому, что красиво. Волосы, обычно взъерошенные, лежали ровно и блестели, и было видно, что над ними работали. Губы подкрашены — чуть-чуть, аккуратно. Туфли вместо рабочих ботинок. Светлые чулки. В руке маленькая сумочка, которую она держала не как вещь, а как непривычный трофей.

И только руки её выдавали: под ногтями правой руки темнела не отмывшаяся краска.

Она собиралась. Готовилась, стояла перед зеркалом, что-то переделывала, наверное, дважды меняла воротничок — и всё это ради того, чтобы выйти из проходной в шесть ноль семь и притвориться, будто она так каждый день ходит.

От этого у меня как-то нехорошо ёкнуло под рёбрами. Не сладко, а именно нехорошо: человек старался, а я тут стою под чужой фамилией, бета-тестер-неудачник.

Вылетела, увидела меня, всплеснула руками и побежала через двор, размахивая сумочкой, и уже на бегу закричала:

— Коля! А меня повысили!

Она врезалась в меня, чуть не сбив с ног вместе с тортом, и я успел только поднять коробку повыше.

Зоя Тихославская. Уровень 7. Роль: художник-декоратор. Отношение: влюблённость.

Я на секунду завис на этой плашке.

Седьмой уровень. У Довбни, командира стрелковой роты, — седьмой. У Мэла на узле связи — шестой. То есть двадцатилетняя девчонка сравнялась вровень с ротным командиром!

А вторая строчка была ещё интереснее.

Отношение: влюблённость. Прямым текстом, без всяких «доверие» и «расположение».

Я не знал, радоваться мне или пугаться. Прямо киберпанк наяву. Видишь репу с близкими людьми. Поссорился? Дебаф от любимого… Помирился? Получи ачивку. Стремно.

— Сильно повысили?

— Старший декоратор! — Она отступила на шаг, сияя. — Приказ сегодня вывесили. У меня теперь оклад двести двадцать вместо ста семидесяти, представляешь? И своя бригада, четыре человека. Правда, из них двое — Петька с Мишкой, они меня знают с двадцать девятого года и слушаться не будут, но приказ есть приказ! Ой. Это мне?

— Тебе.

Она взяла нарциссы, сунула в них нос, зажмурилась.

— Крымские, да? Я по запаху чую. Коля, ты на мне разоришься.

— Ага, банкротом стану.

— А это что в коробке?

— Это к чаю.

— Торт? — Она попыталась заглянуть под крышку, я коробку отвёл. — Ладно, ладно, потом. Пойдём, а то мама с семи ждёт и уже небось три раза стол перестелила.

И мы пошли.

Точнее, пошёл я, а Зоя, взяв меня под руку, летела и болтала без умолку, и это был поток, который остановить не смог бы, наверное, никто.

Про то, что фанерный самолёт на грузовик к празднику уже готов и стоит в цеху, и что у него отваливается хвост, и что Емельянов предлагал прибить хвост наглухо, а она приделала растяжки, и теперь хвост держится, но качается, и это даже лучше — будто летит.

Про то, что на фабрику приезжал кто-то из Киева и ходил по павильонам с блокнотом, и все страшно нервничали, а он в итоге только спросил, почему у них так много расходуется гвоздей.

Худяков — тот самый, что делал хату, — уходит на другую картину, а его декорации остаются ей, и это значит, что она теперь отвечает за целый объект, а не за печку.

Про то, что у соседки по коммуналке, тёти Пёси, окотилась кошка, шесть штук, и она раздаёт их всему двору с таким видом, будто оказывает большую услугу, и что одного, рыжего, Зоя чуть было не взяла, но мама сказала: только через мой труп. Заслышав имя соседки, я вспомнил, что оно мне знакомо. Мама очень любила сериал Ликвидация с Машковым и Маковецким — регулярно его пересматривала. Там тоже была такая толстая одесситка тетя Пёся, мать странноватого толстячка Эмика. Надеюсь, разрабы не перенесли все это в игру?

Дальше Зоя выдала прямо жизненный план. Про то, что в мае они всей фабрикой поедут на маёвку в Люстдорф, на берег, и что она возьмёт меня с собой, если начальство даст увольнительную.

Я слушал и молчал, мое участие в этом монологе не требовалось.

Потом всё-таки вставил:

— А тот моряк не беспокоил больше?

— Гришка? А, этот. Нет, что ты. В рейсе, наверное. Их же на полгода отправляют.

— Ясно.

— А вот кто тебя точно побеспокоит, — сказала Зоя, покосившись на меня, — так это моя мама.

— Чем же?

— Тем, что она обязательно спросит, какие у тебя намерения. — Она произнесла это с материнской интонацией, важно. — На-ме-ре-ния. Сто процентов спросит, я её знаю. И готовься к вопросам про оклад, положенные выплаты военным…

Вот оно.

Я шёл, держал коробку с двенадцатирублёвым тортом и очень старался не сбиться с шага.

Потому что вопрос о намерениях был простой, а ответить на него я не мог примерно никак.

Какие у меня планы в отношении Зои? Самые прекрасные. Я хочу приходить сюда каждую неделю, слушать про хвост фанерного самолёта и про кошку тёти Пёси, и чтобы это никогда не кончалось. Хочу проводить время с Тихославской сколько, сколько получится. И даже больше. Но жениться?!?

У меня в удостоверении чужая фамилия! И человек, чьё имя я ношу, лежит на дне реки под Житомиром — это если не всплыл и не найден, а настоящий Иван Синелобов числится в розыске за убийство двух сотрудников НКВД. Между прочим не кот нассал.

Если я женюсь на Зое, то впишу девушку в свою липовую биографию. И в тот день, когда меня возьмут — а взять могут в любой день, я это понял ещё в поезде, — её арестуют следом. Как ЧСИРовку. И даже не спросят, знала она или нет: жена врага народа — это реальность данная нам в ощущениях.

И самое главное. Через шесть лет здесь будет война, и Одесса окажется в осаде, а потом под румынами. И я знаю это, а она нет. Устраивать тут семейное гнездышко? Спасибо, но нет.

— Самые серьёзные, — твердо сказал я.

Получилось так себе.

Зоя посмотрела на меня искоса, и в глазах у неё запрыгали чёртики.

— Ну-ну.

— Что «ну-ну»?

— Ничего. — Она взяла меня под руку. — Да не нервничай ты так! Мама сейчас добрая.

— С чего бы?

— Она у следователя была.

Зоя сказала это буднично, и я не сразу понял, о чём речь.

— У какого следователя?

— По папиному делу. — Она чуть сбавила шаг. — Я тебе рассказывала, он из бывших, его выслали в Печору зимой. И он же больной, Коля, с империалистической весь израненный, у него осколок в лёгком и нога не гнётся.

— И что следователь?

— Мама заявление написала. В Особое совещание при НКВД. Чтобы статус сняли — по состоянию здоровья. Ей раньше и подавать не советовали, говорили, бесполезно, а тут… — Она пожала плечами. — Тут она пришла, а следователь ей говорит: подавайте. Говорит, спустили новые указания. Велено пересматривать по каждому делу отдельно, а не оптом, и по больным особо. Дескать, бывшим, чсировцам и лишенцам послабление вышло, особенно, если их берет на поруки какой-нибудь трудовой коллектив или из наркомата кто-то ручается. Папа в пароходстве служил, там обещали сделать бумагу. Следователь маме сам бланк дал и подсказал, как писать.