К полудню за мной пришла машина из полка — Олейников прислал, не поленился. С Колывановым. И тот мне сразу вывалил все новости.

Выдавал он их всю дорогу, без пауз и без разбора, важное вперемешку с ерундой.

Начал он, естественно, с меня. Оказалось, что за двое суток история моего прыжка обросла подробностями, как днище баркаса ракушками. По первой версии, ходившей в роте у Довбни, взводный Ковалёв прыгнул с самолёта нарочно без парашюта, для испытаний. Все прошло удачно, скоро торжественный прием в Кремле у Сталина. По второй, у поваров в столовой, неисправный парашют мне подсунули вредители, а я в воздухе разгадал их замысел и раскрыл запасной зубами, так как и его они хитро испортили. По третьей, самой популярной, я разбился насмерть, но меня откачали. Колыванов пересказывал всё это с явным удовольствием и в конце спросил, какая версия правильная, потому что он поставил на вторую.

— Третья верна. Но меня не откачали, еду с тобой трупом. Видишь, совсем не дышу.

Я задержал дыхание, втянул щеки.

Колыванов засмеялся:

— Га, га, га…

Дальше пошла тема по хозяйству.

В полк приезжала комиссия из округа по конскому составу — три дня ходили по конюшням, считали лошадей, смотрели зубы и составляли акт. Итог: восемь лошадей признаны негодными к строевой службе, а с полкового ветеринара сняли стружку за состояние копыт. Ветеринар в ответ написал докладную, что фуража отпускают по норме тридцатого года, а кони с тех пор, извините, не похудели, а только раздались вширь. Жить стало лучше, жить стало веселее.

Этот лозунг отразился и на снабжении. С хлебом стало заметно лучше — Колыванов на этом остановился отдельно и говорил долго. С Нового года карточки на хлеб отменили, и теперь в городе хлеб просто продают, в лавке, за деньги, сколько хочешь. Он к этому до сих пор привыкнуть не мог. «Приходишь, кладёшь деньги, берёшь буханку и идёшь. Никаких талонов, никаких списков, никаких тобе скандалов у прилавка. Как при царе, ей-богу». Правда, тут же добавил, что цену подняли и что на карточки выходило дешевле, но зато очередей нет и «стыда нет».

Про полк: комиссар Шведко готовит доклад о международном положении, а по случаю германских дел доклад придётся переписывать, и он ходит злой. Ибо из дивизии никаких цу не спустили, а за самодеятельность и неправильную оценку политической ситуации может так достаться на орехи…. Скрытым троцкистом можно легко оказаться.

Комполка Олейников после моего ЧП ходит опять злой, проверяет все лично, особенно тир и стрельбище. Во избежание, как говорится…

В первой роте двое бойцов подрались из-за письма от девушки, оба сидят на гауптвахте, и командир, вместо того чтобы наказать строже, велел им написать этой девушке письмо вдвоём и подписаться обеими фамилиями — весь полк ждёт ответа. «Прямо театр» — резюмировал водитель.

Про мой взвод.

Фомин гонял их, как проклятых. Кросс каждое утро — уже пять вёрст, не три. Рукопашку без меня старшина проводить не рискнул, зато не вылезают со стрельбища. Осваивают снайперские винтовки, ППД. Гнатюк со вторым отделением ездил к Зотову на укрепрайон, доделывали обваловку. Там два красноармейца свалились в котлован из-за обвалившейся боковой стенки. Без последствий, только извалялись в грязи. Ну надо же… Прямо как я с Николой, вытаскивая грузовик из грязи.

Вербицкий заболел — простыл, лежит с горлом. Ангина? Селивёрстов ходил к Фомину проситься на снайперскую винтовку ещё раз, «сказал, что понял, в чём его ошибка, теперь все будет иначе», старшина допустил охотника к упражнениям.

Беда пришла оттуда, откуда ждал. Цыганков попался.

Ушёл в самоволку в город — по слухам, к какой-то молдаванке в предместье, — вернулся под утро и напоролся на дежурного по полку. Фомин ему устроил такое, что, по словам Колыванова, «хлопец аж посерел». Получил неделю нарядов вне очереди и выговор. Это было плохо, потому что Цыган у меня в списках на прыжки. Придется проводить воспитательную работу. А как? Я же не Макаренко? Интересно, где сейчас знаменитый воспитатель? Все еще строит беспризорников? Накоплю труднодней, запрошу Тима…

Ещё в полк наконец завезли новые противогазы, и с ними случилась история совершенно в духе этого времени: противогазов пришло двести штук, а коробок к ним — сорок. Начальник химслужбы написал в округ, из округа ответили, что коробки отгружены, и на этом переписка встала. Колыванов грешил на местных. Оказывается, фильтрами из коробок хорошо чистить самогон.

И последнее, что Колыванов выложил уже подъезжая, между делом, тем же тоном, что и про лошадей.

* * *

В расположении меня встречал Фомин. Дежурила 1-я рота, но старшине быстро сообщили и пока мы проезжали КПП, он был уже тут как тут.

— Здравия желаю тащ командир

— Давай с плохих новостей — я вылез из кабины полуторки, потянулся. Здоровье 8 из 9, жить можно.

— Если не брать Цыганкова, без происшествий.

Он оглядел меня с ног до головы, как оглядывают технику после аварии. — Ничего не поломали?

— Ничего.

— Комполка велел в лазарет сначала.

— Ну давай сходим…

— Соломон Маркович, злой как чёрт.

— Я тоже.

* * *

В санчасти пахло всё тем же — карболкой и лекарствами.

Соломон Маркович при моём появлении отложил перо, снял очки, протёр их, надел обратно и посмотрел на меня так, будто я лично испортил ему неделю.

— Вот он. Явился. — Он всплеснул пухлыми руками. — Товарищ Ковалёв, вы мне скажите одну вещь. Только честно, как больной врачу. Вам в детстве по голове не били?

— Не помню такого.

— Может падали с высоты неудачно?

— Нет.

— Ну зачем вы полезли в этот ТБ⁈

— Это секретные сведения. У вас есть допуск?

Доктора надо было поставить на место. Такие любят садится на голову пользуясь своей профессиональной незаменимостью.

— Раздевайтесь до пояса — военврач тяжело вздохнул — И сапоги снимите.

Мял он меня минут двадцать, обстоятельно, приговаривая все себе под нос. Полезная привычка. Впрочем, особист со мной бы не согласился.

Осмотрел руки, помял плечи, прошёлся по позвоночнику пальцами сверху донизу. Заставил наклониться вперёд, вбок, повернуться. Ощупал рёбра — тут я зашипел. Взял за стопу, покрутил, велел упереться, велел не упираться. Постучал молоточком по коленям. Осмотрел спину и сказал «мгм», и этот звук мне не понравился.

— Что там?

— Там красота, — сказал Соломон Маркович. — От лопаток до поясницы такие синячищи, что я в учебник можно. Вас чем возили, бороной?

— По пашне парашютом.

— Понятно. — Он повернул меня к свету. — Ну что я вам скажу, товарищ командир взвода. Позвоночник цел, рёбра целы, трещину я без рентгена не определю, а у нас его тут нет…

— Меня осмотрел фельдшер при авиаотряде…

— Ой! Да что могут понять эти коновалы!

Грубо…

— При трещине вы бы сейчас не разговаривали, вы бы стонали при каждом вздохе. Голеностоп потянут, правый, но не порван. Ушибы бедра и спины.

— Значит, здоров?

— Значит, вам повезло, — сказал он, глядя поверх очков. — Это разные вещи, молодой человек, запомните. Здоровье — это когда организм в порядке. А везение — это когда с восьмисот метров и всё ещё в порядке. — Он сел, придвинул журнал. — Денёк я вас у себя подержу.

— Товарищ военврач, у меня взвод…

— У вас взвод, у меня отчетность, — отрезал Соломон Маркович, обмакивая перо и делая запись в журнал. — Сутки под наблюдением. Потому что при таких ушибах бывает, что человек ходит-ходит, разговаривает, шутит, а потом падает, и оказывается, что у него внутри всё это время было внутренне кровотечение. Вы мне таким подарком быть не хотите?

— Не хочу.

— Вот и умница. Ложитесь во вторую палату, у окна.

* * *

Олейников с Гогоберидзе пришли через час, вместе.

Я сел на койке и приготовился к худшему — а худшего не случилось.