Принцип действия высотного прибора: анероидная коробка, деформирующаяся при изменении атмосферного давления; при достижении установленной высоты передаточный механизм освобождает шпильку. Регулировка — по шкале высот.

Комбинированный прибор: срабатывание по времени или по высоте, что раньше наступит.

Технологическая доступность на 1935 год: изготовление часового механизма требуемой точности — освоено (часовая промышленность, взрыватели с часовым замедлением). Анероидные коробки — освоены (авиационные высотомеры, барографы). Принципиальных препятствий нет. Ограничение: требуется опытная база и полигонные испытания сериями по несколько сотен сбросов с манекенами.

Основной риск внедрения: несанкционированное срабатывание в самолёте до отделения.

Я перечитал дважды и убрал справку.

А потом попросил у Скрябина бумагу.

Писал я долго, и писал специально коряво. То есть аккуратно — «Каллиграф» никуда не делся, — но по существу скупо.

Никаких анероидных коробок. Никаких «комбинированных приборов, срабатывающих по времени или по высоте». Никаких цифр по количеству сбросов с манекенами.

Потому что взводный из стрелкового полка, впервые в жизни прыгнувший с парашютом два часа назад, не может знать устройство прибора, которого не существует. А если напишет — приедут разбираться не с парашютом, а с ним.

Так что рапорт вышел такой.

Что при существующем порядке раскрытие парашюта целиком зависит от действий прыгающего. Что прыгающий может быть ранен при обстреле в воздухе, контужен при отделении, потерять сознание, растеряться в первом прыжке или, как в моём случае, столкнуться с отказом и потратить драгоценные секунды. Что при массовой выброске неподготовленного личного состава — а при мобилизации иначе не будет — доля таких случаев неизбежно возрастёт.

Что представляется целесообразным иметь во-первых, принудительный вытяжной фал основного парашюта. Во-вторых, механическое приспособление, размыкающее замки ранца самостоятельно, без участия человека, по истечении заданного времени с момента отделения, — с возможностью установки выдержки перед прыжком. Что механизмы требуемой точности в стране изготовляются: часовые заводы, взрыватели с замедлением. Что в первую очередь такое приспособление потребно на запасном парашюте.

И одна фраза в конце, которую я написал и потом полминуты решал, оставить или вычеркнуть: «Полагаю также возможным впоследствии связать срабатывание прибора не со временем, а с высотой, использовав приборы, применяемые в авиации для измерения высоты».

Скрябин прочёл, шевеля губами. Потом перечитал ещё раз.

— Дай перо, — сказал он, качая головой — Ну ты и голова. С принудительными фалами уже эксперименты проводили, чего не внедрили?

Написал сверху: «Согласен. Считаю необходимым изучить вопрос. Полагал бы направить в Управление ВВС и в НИИ». Подписался, поставил дату.

— Отправлю с завтрашней почтой, — сказал он. — А ты, командир, ложись. Топчан вон там.

Я лёг, не снимая гимнастерки и мгновенно уснул.

Глава 19

Снова сон и снова тот самый кабинет в Кремле, тот же длинный стол, тёмные панели, зелёное сукно, лампа под абажуром. За окном чернота, ночь. Пахнет табаком.

Только теперь в кабинете сидел мой отец.

Не так, как сидят гости. Он сидел на стуле у самого края стола, поставленном отдельно от всех прочих, посреди пустого пространства, и руки держал на коленях.

Худой. Очень худой — белая, отглаженная рубашка на нём висела, а шея из воротника торчала тонкая, мальчишечья, и это было хуже всего, потому что отец был плотный, основательный человек. Лицо серое, под глазами не круги, а провалы. Гладко выбрит — видно, привели в порядок перед тем, как везти, — и от этой аккуратности он выглядел ещё страшнее, как покойник в парадном.

Сталин ходил вдоль стола с трубкой.

— Ещё раз, товарищ Синелобов. Про ход.

— Я докладывал. — Голос был тихий и ровный, без выражения. — Рабочая группа вела обследование подземных коммуникаций. Обнаружили галерею. Я в тот же день составил рапорт. Второго ноября.

— Кому?

— По команде. Коменданту, и копия — товарищу Енукидзе, как секретарю ЦИК, в ведении которого…

— Знаю, в чьём ведении. — Сталин остановился. — И что Енукидзе?

Пауза. Долгая. Отец сидел, чуть покачиваясь, и я вдруг понял, что он засыпает. Прямо здесь. Сидя.

— Товарищ Синелобов.

Он вздрогнул и открыл глаза.

— Виноват. Что вы спросили?

— Что ответил вам Енукидзе.

— Ничего. — Отец потёр лицо ладонью, медленно. — Рапорт был зарегистрирован, номер есть в журнале. Указаний не поступало. Ни закладывать, ни охранять, ни продолжать обследование. Ничего. Я через месяц напоминал письменно. Тоже ничего.

— А сам он вас вызывал?

— Нет. Я товарища Енукидзе с ноября вообще не видел.

Сталин затянулся и медленно выпустил дым.

— Значит, так, — сказал он в пространство. — Человеку доложили, что под Кремлём есть тайные ходы, по которым можно пройти к приёмной. Письменно доложили, с номером в журнале. И человек ничего не сделал. И даже не полюбопытствовал.

Он это не Синелобову говорил. Он это себе говорил, и от того, каким тоном, у меня по спине пошёл холод — хотя какой у меня во сне может быть холод и какая спина.

— Я тоже удивился. Но комендант сказал, что вопрос на контроле, а дальше не мое дело.

Сталин повернулся к отцу.

— Ваш старший сын сбежал.

Отец поднял голову.

— Мне говорил следователь.

— Убил двух сотрудников НКВД.

— Сезина. — Отец произнёс фамилию с трудом, будто она была тяжёлая. — Мне говорили про Сезина. И про второго, который с крыши сорвался… он умер?

— Умер. В больнице недавно.

— Вот несчастье, — тихо сказал отец.

И замолчал. И опять начал заваливаться, и опять вздрогнул сам.

— Вы это как объясняете? — спросил Сталин. — Он же не подготовленный оперативник….

— Я сам не понимаю, товарищ Сталин. — Отец смотрел куда-то в стол. — Ванька мальчик здоровый, спортом занимался, боксом второй год, тренированный. Но чтобы вот так, по крышам… — Он замотал головой.

— Люди меняются, — сказал Сталин.

— Не верю

Это прозвучало упрямо, и Сталин посмотрел на него внимательнее.

— Вы хотите сказать, что этого не делал ваш сын?

Отец долго молчал.

— Я хочу сказать, — произнёс он наконец, очень осторожно, — что человек, который это сделал, вёл себя не как мой сын. И если бы я при том присутствовал, я бы его остановил. Ванька бы меня послушал.

Сталин сел напротив него. Впервые за весь разговор — сел.

— Товарищ Синелобов. Скажите: вам кто-нибудь писал? После ареста, до ареста — неважно. Незнакомые люди. Записки, письма без подписи.

— Нет.

— Вашим сыном кто-нибудь интересовался? Спрашивал о нём? Может быть, знакомые, которых вы плохо знали. Может быть, по службе.

— Нет. — Отец хлопал глазами, силясь понять вопрос. — Кому Ванька нужен, товарищ Сталин? Он школу недавно закончил.

— Хорошо, — сказал Сталин, засписал себе что-то в маленькую, черную книжку карандашом. Потом вызвал конвой.

Отца увели. Он встал со стула тяжело, двумя руками оттолкнувшись от коленей, и в дверях обернулся — хотел что-то спросить и не решился. Про жену, наверное. Или про Лёвку.

Не спросил. Дверь закрылась.

А из другой двери, той, что за спиной у стола, почти сразу появился Ежов — маленький, аккуратный, с папкой под мышкой. Уровень тридцать пять горел над ним ровно, как лампочка.

— Иосиф Виссарионович.

— Слышал?

— Слышал. — Ежов положил папку на стол, но не раскрыл. — Разрешите доложить по существу. Следствие по кремлёвскому делу идёт медленно. Недопустимо медленно. За четыре месяца — двадцать с небольшим арестованных, и все — мелочь: уборщицы, библиотекарши, курьеры. А те, кто за ними, остаются в стороне. Скрытые троцкисты в аппарате, бывшие. Члены семей осуждённых, которые сидят на должностях и передают друг другу настроения.