— У меня шесть.

— Стоимость — четырнадцать трудодней.

— А скидку⁈ — продолжил торговаться я

— Скидка не предусмотрена.

— Кредит?

— В игре нет подобной функции.

Мнда… Учиться мне предстояло тем же способом, каким учились все здесь: со слов сержанта со шрамом на щеке.

* * *

Прыжок назначили на утро пятнадцатого марта.

Приехал я на Школьный накануне вечером и заночевал в конторке на топчане. Не спалось.

Часов в девять утра, я пошёл в штаб аэродромной части и попросил линию на Одессу — Скрябин заранее разрешил, и телефонист без разговоров соединил меня с кинофабрикой.

Зою позвали через семь минут. Слышно было, как она бежит.

— Коля!

— Я.

— Ой, я думала, ты не позвонишь так скоро. Ты откуда?

— Из-под Одессы. По службе уехал.

— Так ты близко⁈ — Голос у неё поднялся, и я услышал, как она обернулась и кому-то сказала: «Это ко мне, я две минуты». Потом снова в трубку: — Коля, а ты приехать не можешь?

— Сейчас не могу. Служба.

— Ну ладно. — И тут же затараторила, потому что молчать она вообще не умела. — А у меня всё хорошо! Я с мамой помирилась. Она три дня со мной не разговаривала, представляешь? Вообще, совсем. А потом я не выдержала и всё сказала.

Я похолодел.

— Что всё?

— Что ты приезжал и что я тебя не привела домой, потому что боялась. И что мне двадцать лет, и я не обязана отчитываться. — Она перевела дух. — Она поплакала, я поплакала, потом мы пили чай. И знаешь, что она сказала? Что если он приличный человек, то пусть придёт и познакомится. По-человечески, за столом. А если не придёт — значит, я была права насчёт военных.

— Приду.

— Правда?

— Правда.

— Она пирог печёт с яблоками, — сообщила Зоя доверительно. — Осенние ещё лежат, немного осталось. Так что ты давай, приезжай, пока яблоки не кончились.

Она засмеялась, а потом стала рассказывать про День Парижской коммуны: что вся фабрика уже готовится, что им дали оформлять грузовик для колонны, она делает эскиз, и там будет фанерный самолёт на крыше, и что это придумала она, а не Емельянов, хотя Емельянов уже всем рассказывает, что придумал он.

Я слушал и молчал.

Потому что мне через час садится в настоящий самолет и надо было решить: говорить или нет.

Сказать — она будет ждать и бояться. Целый день будет расписывать свой фанерный самолёт и представлять, как я падаю. И если что-то пойдёт не так, последним, что она услышит, будет мой весёлый голос: не волнуйся, я прыгаю.

Не сказать — соврать.

Впрочем, я и так врал ей во всём, начиная с имени.

— Зоя. У меня тут важное дело. Задание. — Я подбирал слова осторожно. — Если справлюсь как надо, попрошу увольнительную и приеду. Мне не должны отказать. Тогда и встретимся с твоей мамой.

— А если не справишься?

— Справлюсь.

— Ну, тогда я жду, — сказала она просто. — Ты только… ты береги себя, ладно?

— Берегу.

Телефонистка потребовала освободить линию, и мы попрощались.

Я вышел на крыльцо штаба, посмотрел в небо. Оно было ясное, погода летная.

Прыгало нас пятеро. Трое бойцов из молодых, четвертым — я, пятым сержант-инструктор со шрамом.

Мы проверили парашюты, расписались в ведомости.

Парашюты выдал тот же сержант. Мой он проверил при мне дважды, вслух проговаривая каждую операцию, и это было самое доброе, что для меня сделали за месяц.

— Кольцо где?

— Здесь, — я тронул.

— Покажи ещё раз. Глазами не ищи, рукой ищи. Ещё. Ещё раз.

Я нашёл кольцо восемь раз подряд.

— Отделились — считайте до трёх и дёргайте, — сказал Скрябин. — Не до двух и не до пяти. До трёх. Купол вышел — смотрим вверх, проверяем. Дальше стропы, дальше земля. Ноги, командир?

— Вместе, колени полусогнуты, носки вниз.

— Пойдем.

В ТБ-3 внутри было как в железном сарае: гулко, холодно, пахло бензином и разогретым металлом. Прыгали через дверь, которую фиксировали специальной петлей. Никакой аппарели тут не было.

Взлетали долго. Машина тряслась, ревела всеми четырьмя моторами, набирала высоту минут двадцать, и всё это время я сидел на своём ранце и делал одну работу: не думал.

Получается плохо, между прочим. Не думать — это навык, которого мне не выдали при загрузки в игру. А как бы было удобно…. Нажал на кнопку в интерфейсе и отключился. Временная заморозка. Фриз!

Волнение оказалось не таким, как я ожидал. Не паника. Пустота. Как будто из тела вынули что-то и заменили гулким воздухом.

Выпускающий открыл дверь..

Оттуда ударил ветер и рёв, и внизу, страшно далеко, лежала бурая земля с зелёными пятнами, с ниткой дороги, с крошечными строениями аэродрома, и всё это было плоское и ненастоящее, как декорация Зои, только сверху.

Первый боец сел на край, свесил ноги. Выпускающий хлопнул его по плечу — и человек исчез.

Второй. Третий.

Моя очередь.

Я сел на край. Железо было ледяное. Ветер бил снизу вверх, в лицо, в грудь, выдувая всё, что оставалось от мыслей.

Хлопок по плечу.

И я пошёл.

Дальше был провал — не полёт, а именно провал, обрушение, и рёв в уши, и кувырок, потому что отделился я всё-таки не так гладко, как учили. Земля мотнулась куда-то вбок, потом небо, потом снова земля.

Раз.

Два.

Три.

Я нашёл кольцо рукой, как учили — не глядя, — и дёрнул.

Кольцо пошло.

А купол не раскрылся.

Глава 18

Кольцо у меня было в руке — вырванное, с обрывком тросика, — а над головой ничего не происходило.

Совсем ничего. Тот же свист ветра снизу вверх, то же кувыркание, и земля с зелёными пятнами, которая была далеко, а теперь стала ближе.

Внимание! Риск: 4 из 5. Риск: 5 из 5. ФАТАЛЬНАЯ УГРОЗА ЖИЗНИ!!

Плашка вспыхнула красным и замигала, и это было единственное, что до меня дошло за ту секунду. Она мигала прямо поверх летящей навстречу земли, и я, помню, успел подумать нечто совершенно идиотское: пятёрка. Максимум. Даже интересно, что бывает после пятёрки.

А потом сработал вбитый рефлекс. Левая рука к груди, второе кольцо, запаска!

Дёрнул.

Хлопнуло.

Не мягко, как обещали, а как оглоблей по всему телу разом: лямки врезались в бёдра и под мышки, в глазах потемнело, ноги мотнуло вверх — и вдруг стало тихо.

То есть не тихо, конечно. Просто свист кончился, и остался шум ветра в стропах.

Я висел.

Над головой был белый купол — маленький, меньше основного, — и он тянул меня к земле быстрее, чем следовало бы. Земля шла навстречу уже не как декорация в кино.

Я не успел ничего: ни развернуться по ветру, ни выбрать место. Меня несло за границу лётного поля, на пашню, и последнее, что я сделал более-менее правильно, — свёл ноги и подобрал колени.

Ударило.

Как с двухметрового трапа, только злее. Носки, бок, перекат — и вот тут началось то, чего я не ожидал: купол не погас. Ветер поймал его и потащил меня по пашне на спине, как санки. Мокрая земля, комья, борозда, ещё борозда. Метров тридцать я проехал, глотая грязь, пока не сумел вывернуться и подтянуть нижние стропы.

Купол лёг.

Я остался лежать, глядя в небо, и первое, что почувствовал, — это как трясётся правая рука. Не от страха. Сама.

Риск: 3 из 5. Здоровье: 7 из 9 (ушибы, растяжение).

Прибежали быстро.

Первым — сержант со шрамом, и я не думал, что человек его возраста способен так бегать по пашне. За ним двое молодых, потом Скрябин, потом ещё кто-то с поля.

— Живой? Ноги? Спина? — Сержант ощупывал меня раньше, чем я успел ответить. — Шею повернуть можете?

— Могу.

— Чего так поздно раскрылись-то? — крикнул один из молодых, тот, что прыгал третьим. — Мы уж думали…

И осёкся. Потому что увидел.

— Он на запаске.

Дальше все замолчали и стали смотреть на белый купол на пашне и на пустой основной ранец у меня на груди.

Скрябин присел рядом на корточки. Лицо у него было серое.