— Я Артур Воронцов. Посмотри на меня внимательно. Если ты сейчас же не дашь мне ключ от ее номера, я клянусь, завтра утром ты не только вылетишь отсюда с волчьим билетом, но и сам этот отель я с землей сровняю! Ключ!

Парень бледнеет, узнавая меня, судорожно клацает по клавиатуре и дрожащими руками протягивает мне пластиковую карту.

— Четыреста второй… Четвертый этаж…

Я не дожидаюсь лифта. Взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. В груди всё горит, дыхание сбивается.

Четыреста первый. Четыреста второй.

Прикладываю карточку к замку. Зеленый свет. Щелчок.

Я распахиваю дверь и влетаю в номер. Внутри полумрак. Горит только один тусклый торшер в углу. Я делаю несколько шагов по мягкому ковролину, озираясь. Идеально заправленная двуспальная кровать, закрытые шторы.

И тут я вижу ее.

Она сидит прямо на полу, у изножья кровати, прислонившись спиной к матрасу. Ноги вытянуты вперед. Голова безвольно опущена вниз, подбородок прижат к груди. Руки лежат на коленях.

Замираю.

В комнате стоит такая оглушительная, мертвая тишина, что я слышу пульсацию собственной крови в ушах.

— Марго? — зову негромко, делая осторожный шаг вперед.

Никакой реакции.

Молчит.

Не шевелится.

Даже грудная клетка, кажется, не поднимается.

И в этот момент внутри меня всё обрывается и летит в ледяную, черную бездну. Сердце просто останавливается.

— Рита!

Срываюсь с места. Падаю перед ней на колени, едва не сбив прикроватную тумбочку. Хватаю за плечи.

Она обмякает в моих руках, как тряпичная кукла.

Голова откидывается назад, и я вижу ее лицо. Бледное, как мел, покрытое испариной. Глаза полуприкрыты, зрачки расширены настолько, что почти полностью поглотили радужку.

Я подхватываю ее на руки, прижимая к себе.

— Рита! Рита, посмотри на меня! Слышишь меня⁈

Из ее приоткрытых губ вырывается невнятное, глухое мычание. Она пытается что-то сказать, но язык ее не слушается. Звуки сливаются в бессвязный, пьяный бред.

Напилась?

Я инстинктивно принюхиваюсь, прижимаясь лицом к ее губам. И меня прошибает ледяным потом.

Никакого перегара.

Ни кислого запаха вина, ни терпкого аромата виски. Только ее парфюм и какой-то странный, едкий, химический привкус на ее приоткрытых губах.

Пазл с оглушительным, жутким хрустом складывается в моей голове.

Молоток бьет по наковальне.

— Сука… Сука, нет. Нет, нет, нет!

Начинаю бить ее по щекам. Но она даже не жмурится.

— Марго! Очнись! Открой глаза, блять! Посмотри на меня!

Не реагирует.

Ее голова просто безвольно мотается из стороны в сторону от моих ударов. Глаза закатываются так, что из-под полуприкрытых век видна только жуткая, белая полоска склеры. Тело сводит странной, неестественной судорогой — мышцы то каменеют, то вдруг превращаются в желе.

Из горла вырывается влажный, булькающий, клокочущий хрип.

Она задыхается.

Уходит прямо у меня на руках, соскальзывая в темноту, из которой я не могу ее вытащить.

— Да что же ты наделала, девочка⁈ — прижимаю ее к себе — Что же ты, мать твою, наделала⁈

Животный, парализующий ужас сковывает мои легкие.

Я — человек, который привык контролировать всё и всех, разруливать миллиардные сделки и давить конкурентов, — сейчас стою на коленях и не знаю, что делать. Мои руки трясутся крупной, неконтролируемой дрожью.

Рывком поднимаюсь на ноги. Несу ее в ванную комнату, сшибая плечом косяк двери.

Сажаю на кафельный пол душевой кабины. Срываю с крепления лейку душа и до упора выкручиваю кран на ледяную воду.

Тугая, обжигающе холодная струя бьет ей прямо в лицо, в грудь, заливая одежду.

Она судорожно, со свистом втягивает воздух. Глаза на секунду распахиваются — огромные, черные, пустые блюдца, в которых нет ни грамма сознания. Она мычит, отталкивая мою руку, пытаясь отвернуться от воды, скребет пальцами по скользкому кафелю.

— Ар… ууу… — булькает в ее горле.

— Я здесь! Давай, давай, приходи в себя, дрянь ты такая! — кричу, пытаясь нащупать в кармане джинсов телефон.

Пальцы скользят, не слушаются. Я выхватываю мобильный, заливая экран водой.

Скорая? Если я вызову обычную скорую, завтра утром диагноз «передозировка» будет на первых полосах всех таблоидов. Соболев убьет меня. Репутация, акции — всё рухнет. Но мне, блять, сейчас плевать на акции!

Она хрипит, ее глаза снова начинают закатываться, а губы приобретают страшный, синюшный оттенок.

— Блять! — в панике отбрасываю душ, падаю рядом с ней. Снова хлещу по щекам, растираю ледяные руки. — Рита, смотри на меня! Не закрывай глаза!

Набираю номер, который знаю наизусть.

Гудок. Второй.

— Да ответь же ты, сука!

— Артур? Какого хрена? Четыре утра… — раздается сонный, недовольный голос Ромы.

— Ром, мне нужна реанимация! Прямо сейчас! Врачи, частная скорая, кто угодно, без регистрации, без имен!

— Что случилось? С кем ты?

— Марго! Передозировка видимо! Я не знаю, что это конкретно! Губы синие, она отключается, Ром, она сейчас у меня на руках…

— Диктуй адрес! — рявкает брат. Я слышу, как он на бегу чем-то гремит. — Быстро!

Выкрикиваю название отеля и номер.

— Бригада будет через семь минут, клиника в двух кварталах от вас. Не давай ей уснуть! Если начнется рвота — поверни на бок, чтобы не захлебнулась. Если остановится сердце — качай! Ты понял меня⁈ Качай, пока мы не приедем!

— Давай быстрее, Ром, умоляю!

Отбрасываю телефон.

Рита больше не сопротивляется. Ее тело обмякло, синие губы приоткрыты. Дыхание стало поверхностным, едва заметным.

— Нет-нет-нет, Власова, мы так не договаривались! — меня трясет от ужаса. Я сажусь на мокрый кафель, подтягиваю ее к себе, прижимая ее ледяное, мокрое тело к своей груди.

Бью ее по щекам, растираю уши…

— Вернись ко мне, слышишь⁈ — сам не замечаю, как по моим щекам текут слезы. — Ты не смеешь так уходить! Ты не смеешь бросать меня одного в этом дерьме, напарник! Давай, открой глаза! Открой глаза, Рита!

Глава 27

Артур

За свои тридцать три года мне приходилось держать в руках многое.

Я держал многомиллионные контракты, от которых зависели судьбы сотен людей. Держал за горло конкурентов, методично выдавливая из них кислород на совете директоров. Держал рули самых дорогих машин и женщин.

Но я никогда не держал на своих руках смерть.

В кино это всегда показывают красиво. Последний вздох, закрывающиеся глаза, тихое умиротворение. Ложь. Полная, абсолютная, грязная ложь.

Смерть — это тяжело. Это невероятно, невыносимо тяжело физически, когда живое, теплое тело человека, которого ты еще утром целовал, вдруг превращается в кусок ледяного мрамора. Смерть пахнет сыростью, блевотиной и химией. Она бьет синюшным оттенком по губам и выкручивает суставы судорогой.

Я сидел на мокром кафеле чужой душевой кабины, прижимая к себе обмякшую Марго, и чувствовал, как вместе с ее ускользающим пульсом из меня самого утекает жизнь. Все мои деньги, всё мое влияние, все связи в этом чертовом городе сейчас не стоили и ломаного гроша. Я ничего не мог купить. Я не мог купить ей ни одного лишнего вдоха.

А потом реальность раскололась на фрагменты.

Я помню грохот выбиваемой двери. Помню, как в номер ворвались люди в синей форме. Помню искаженное, бледное лицо Ромы, который с матом отшвырнул меня в сторону, выхватывая Марго из моих рук.

Мир превратился в белый шум.

Я не знал, жива ли она.

Просто сидел на полу, прижимая к груди мокрые, дрожащие руки, на которых всё еще оставался холод ее кожи.

Я даже не помню, как мы оказались в клинике. Как меня запихнули в машину, как я шел по этим белым коридорам.

Просто сидел.

Сидел на жестком пластиковом стуле в коридоре реанимации. Мокрая насквозь одежда липла к телу, с волос кажется капала вода. Или это слезы?

Я обещал ей.