Три месяца. Она что, вообще там не ела?

Кровь гулко стучит в висках. Букет в моих руках кажется вдруг неподъемным. Я чувствую, как по венам вместо крови начинает разливаться горячая, вязкая ярость. Не на Пашу. Не на репортеров. На нее. За то, что позволила себе превратиться в это. На себя, за то, что я, ее гребаный напарник, не видел этого по ту сторону экрана телефона. Наши «милые сообщения» были ложью. Ей было хреново. По-настоящему. А я этого даже не заметил.

Делаю шаг навстречу. Второй. Третий. Мир сужается до ее бледного, измученного лица. Иду к ней, как танк, не замечая щелкающих камер, не видя этого придурка Пашу, который, заметив меня, растерянно замирает.

Я подхожу к ней вплотную. Она останавливается, поднимает голову, и я вижу под стеклами очков огромные, темные круги.

— Привет, муж, — ее голос звучит хрипло и устало. Она пытается улыбнуться, но получается какая-то жалкая, кривая гримаса.

Молчу.

Просто смотрю на нее сверху вниз, и вся та ярость, что кипела во мне секунду назад, вдруг трансформируется в одно-единственное, острое желание. Спрятать ее. Укрыть от всех этих камер, от отца с его интригами, от этого недомужика Паши, от всего мира, который довел ее до такого состояния.

И делаю то, чего от меня ждут камеры. Делаю то, что должен делать любящий муж.

Сую розы Паше, обхватываю лицо жены ладонями, заставляя снять очки, и, не давая ей сказать ни слова, впиваюсь в ее холодные, сухие губы поцелуем.

Жестким. Требовательным. Почти злым.

Она вздрагивает от неожиданности, пытается отстраниться, но я не даю.

Одна моя рука ложится ей на затылок, зарываясь в волосы, а вторая обвивает ее тонкую, почти невесомую талию, прижимая к себе вплотную. Я чувствую под пальцами ее выпирающие позвонки сквозь ткань свитера, и меня снова накрывает волной слепой ярости.

Вокруг ослепительно сверкают вспышки.

Отстраняюсь.

Прижимаю ее лоб к своему и заглядываю в ее огромные, пустые глаза.

— Добро пожаловать домой, жена.

Я готов развернуться и увести ее отсюда, подальше от этих вспышек, от этого ублюдка с тележкой, который смотрит на нас с таким лицом, будто я только что украл его любимую игрушку. Но уйти нам не дают.

Чья-то рука вдруг мертвой хваткой цепляется в мой локоть.

Я медленно перевожу взгляд на чужие пальцы, а затем поднимаю глаза выше и встречаюсь с полным отчаяния и злости взглядом Паши.

— Репортеры кругом, идиот, — цежу сквозь зубы, прижимая к себе Марго.

— Паш? — пищит она.

Это жалкое, растерянное «Паш?» действует на меня как красная тряпка на быка. Я сбрасываю его руку с себя легким, но унизительным движением, словно стряхиваю налипшую грязь. Он отступает на шаг. Смотрит на меня, потом на Марго. В его глазах столько боли и унижения, что мне на секунду становится почти приятно. Он наконец отпускает ручку тележки, разворачивается и, не сказав больше ни слова, быстрым шагом уходит прочь, растворяясь в толпе.

Я смотрю ему вслед, а потом снова перевожу взгляд на нее. На мою жену.

— Рассказать мне ни чего не хочешь, жена? — провожу большим пальцем по ее скуле.

— Например?

— Например, какого хрена ты так похудела? И какого хрена Паша с тобой?

— Он… он просто приехал поддержать. Узнал, что отец остался в Швейцарии, я лечу одна… я бы одна не справилась, — лепечет какую-то чушь, которую я даже не пытаюсь анализировать.

— Так…

— Я устала, поехали домой, а?

Киваю.

Подхватываю ее под руку, другой забирая у подбежавшего помощника ее сумку, и, не обращая больше внимания на щелкающие камеры, увожу ее из этого проклятого аэропорта.

В машине мы едем в гробовой тишине.

Марго отвернулась к окну, спрятав лицо за темными стеклами очков, и, кажется, даже не дышит. Она похожа на фарфоровую куклу, которую уронили, и теперь она боится рассыпаться на куски от любого резкого движения.

Мой водитель, чувствуя напряжение, ведет машину плавно, как катафалк. А я сижу рядом с ней, смотрю на ее острый, измученный профиль, и не могу избавиться от желания свернуть с маршрута, найти этого Пашу и сломать ему пару ребер. Просто так. Для профилактики. Чтобы он, сука, понял, что нельзя доводить до такого состояния женщину, которая находится под моей защитой. Даже если эта защита — просто строчка в контракте.

Мы въезжаем на подземную парковку нашего дома. Я выхожу из машины, открываю ей дверь. Марго выбирается из салона, как во сне, — медленно, неуверенно.

— Идти можешь? — спрашиваю, когда она покачнувшись, опирается на дверь машины.

Она кивает, не глядя на меня.

Подхватываю ее под локоть и веду к лифту. Внутри кабины, отделанной зеркалами и деревом, мы стоим молча. Я смотрю на наше отражение. Высокий, злой мужик и рядом с ним — хрупкая, сломанная тень женщины, которая еще полгода назад могла одним взглядом заставить замолчать совет директоров.

Когда двери пентхауса за нами закрываются, отрезая нас от всего мира, она наконец снимает очки.

Под глазами — жуткие,ссиня-черные круги. Взгляд потухший.

— Я в душ.

— Сначала поешь.

— Не хочу.

— Марго, ты сейчас пойдешь на кухню и съешь всё, что я тебе положу на тарелку. А потом пойдешь в душ и ляжешь спать. И пока ты не наберешь свои прежние шестьдесят пять килограммов, из этой квартиры ты будешь выходить только со мной. Мы друг друга поняли?

Она поднимает на меня глаза. В них нет ни привычного сарказма, ни злости, ни вызова. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. А потом в этих пустых глазах блестят слезы. Одна слезинка срывается и медленно катится по впалой щеке.

— Мама умирает, Артур, — шепчет и ее голос ломается. — Врачи сказали, что это вопрос нескольких месяцев.

И в этот момент весь мой гнев, вся моя ярость на Пашу, на отца, на нее — всё это испаряется, как дым.

Я делаю шаг и просто притягиваю ее к себе. Обнимаю крепко, зарываясь носом в ее волосы. А она вцепляется пальцами в лацканы, утыкается лицом мне в грудь и впервые за все время нашего знакомства позволяет себе быть слабой.

Она беззвучно плачет, сотрясаясь в моих руках, а я просто стою посреди холла нашего фальшивого дома, глажу ее по спине и понимаю, что влип.

Влип по-настоящему. Потому что мой напарник сломался. И теперь мне придется собирать его по кусочкам.

* * *

После того как я, по сути, силой заставил Марго съесть хотя бы половину тарелки плова, она молча ушла в свою комнату и заперлась. Я не стал лезть. Ей нужно было время. А мне — выдохнуть.

Я налил себе стакан воды, проглотил две таблетки от головной боли и, сев на диван в гостиной, набрал номер Таси. Нужно было отчитаться, успокоить. Выполнить свой долг.

— Артур! — она ответила мгновенно, в голосе слышалось напряжение. — Я видела новости… Фотографии из аэропорта. Она… она так плохо выглядит. Господи, что с ней?

Я потер пальцами уставшие глаза.

— Всё так и есть, малыш. Она сильно похудела, выглядит ужасно. Мать умирает, и, видимо, это ее подкосило окончательно.

На том конце провода повисла тишина. Я ожидал чего угодно: ревности, упреков, вопросов о том, как долго она здесь пробудет. Но…

— Артур, мне что-то не нравится это всё.

Нахмурился, не улавливая суть.

— Ты о чем?

— У нее мама умирает давно, ты сам это знаешь, — в голосе Таси зазвучали странные, аналитические нотки. — Тогда почему именно сейчас она в таком состоянии? Ты уверен, что дело только в маме?

— А в чем еще может быть?

На том конце снова тишина.

— Тась?

— Я не хотела тебе говорить. Вообще, думаю, это не мое дело, но… я видела их.

— Кого «их»?

— Ее с Пашей. Перед тем, как она улетела, и…

— Малыш, говори как есть, — надавил, чувствуя, как внутри зарождается холодное, неприятное предчувствие.

— В общем, я видела, как они ругались. Ее Паша, он… ну, очень грубо себя вел. За руку ее хватал, а в итоге так толкнул, что она чуть не упала.