Замахнулся и всадил кулак прямо в его самодовольную, ухоженную челюсть. Хруст кости под костяшками отдался в руке сладкой вспышкой боли. Парень взвыл, пытаясь закрыть лицо руками и сползая по стене, но я рванул его обратно на себя и ударил еще раз, целясь под дых.

В коридоре поднялся крик. Врачи бросились к нам, кто-то на стойке регистрации начал истерично звать охрану.

Я замахнулся для третьего удара, готовясь выбить из него всё дерьмо, когда сквозь этот хаос, топот ног и вопли моего отца, раздался ленивый, совершенно спокойный голос Марка Соболева:

— Ой, ты только насмерть его не убей, а то на нас потом еще бумажную волокиту с трупом повесят. Бей по печени, следов меньше.

* * *

Я вцепился в руль с такой силой, что побелели костяшки, на одной из которых уже начинала наливаться синевой ссадина от удара о челюсть того урода.

Меня всё еще трясло.

Гребаный адреналин отказывался покидать кровь, пульсируя в висках тяжелыми, гулкими ударами.

Соболев остался в клинике.

Марк, с его ледяным спокойствием садиста, лично взялся «объяснить» этому мажору правила дорожного движения и последствия наездов на Власовых.

Мировую бумажку, естественно, я подписать не позволил. Рита, сидя в кабинете врача, шипела на меня, настаивая, что ей не нужен лишний шум в прессе и проще всё замять, но я просто вырвал этот бланк у нее из-под носа и порвал пополам. Никаких «замять». Этот хрен ответит за все, или я лично прослежу, чтобы он до своего Дубая ехал на инвалидной коляске.

Мы ехали по вечерней Москве в оглушительной тишине. Рита сидела на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну. Здоровая рука безвольно лежала на коленях, а та, что в белоснежном гипсе, покоилась на специальной перевязи.

— Мы поговорим о том, что произошло? — вдруг нарушил тишину ее тихий, чуть хрипловатый голос.

Я даже не повернул головы, продолжая сверлить взглядом габариты едущей впереди машины.

— А что произошло?

— Ты подрался?

Я издал короткий, злой смешок.

— Подраться — это если оба друг другу морды бьют, Марго. А ты, как видишь, у меня с лицом всё в порядке. Я просто немного подкорректировал его геометрию.

— Ты понял, о чем я, Воронцов.

— Не о чем тут говорить. Сорвался, ясно?

— Ясно. А чего ты вообще приперся? Я не просила.

Красный свет светофора.

Я резко ударил по тормозам. Повернулся к ней, чувствуя, как остатки самоконтроля с треском летят в пропасть.

— В том-то и дело, Марго, что ты не позвонила, — выплюнул сквозь стиснутые зубы. — Ты в первую очередь должна была позвонить мне. Своему мужу.

Рита скептически выгнула бровь.

— Фиктивному.

Я закатил глаза, с силой откидываясь на спинку сиденья и отворачиваясь к лобовому стеклу. Господи, дай мне сил не придушить ее прямо здесь.

— Марго, это мы с тобой знаем, что мы фиктивные! А другие⁈ Мне звонит мой отец, орет в трубку и сообщает, что моя жена попала под машину, а я ни сном ни духом! Я всю дорогу летел сюда и думал, что ты погибла, блять! Ты понимаешь это⁈ Я думал, что тебя больше нет!

Она вздрогнула. Ее глаза на мгновение расширились, уловив ту неприкрытую, первобытную панику в моем голосе, которую я не смог спрятать.

— Но со мной всё нормально… — уже менее уверенно, почти оправдываясь, пробормотала она. — Царапины, перелом. Жить буду.

— Ты должна была позвонить МНЕ! — я сорвался на крик, ударив ладонью по рулю. — Не отцу, не подруге, а мне! Мы, блять, семья. Для всех вокруг мы — семья. И если у тебя что-то случается, ты берешь телефон и звонишь мне. Поняла меня⁈

В салоне повисла тяжелая, звенящая тишина. Сзади кто-то посигналил — загорелся зеленый. Я машинально отпустил тормоз и нажал на газ, возвращая взгляд на дорогу.

Рита молчала несколько долгих минут. Я видел боковым зрением, как она теребит здоровой рукой край ремня безопасности.

— А кому ты вообще сообщила? — уже спокойнее, но всё еще жестко спросил я, перестраиваясь в правый ряд. — Кто скорую вызвал? Прохожие?

— Прохожие, а потом… пока ехали в клинику, я написала…

— Отцу?

Она покачала головой.

— Паше.

Я усмехнулся. Иронично, зло и донельзя горько. Ну конечно. Своему драгоценному, ранимому Паше, из-за которого она сегодня оказалась в таком состоянии, потому что была на взводе после очередной ссоры.

— Ну и где он? Что-то я не видел в холле клиники убитого горем любовника, рвущегося к твоей больничной койке.

Рита отвернулась к окну.

— Он не приехал.

Я до боли стиснул челюсти.

— И вот скажи мне, Марго. Оно того стоило? Чтобы ради такого вот дерьма подставлять себя? Зачем ты его терпишь?

Рита медленно повернула голову.

— А ты свою деревенщину?

Я до скрипа стиснул кожаную оплетку руля.

— Я ее люблю.

— Ответ аналогичный.

Меня прорвало. Я издал короткий, злой смешок.

— Какая-то больная у вас любовь, Марго! Ты попадаешь под машину, звонишь ему, а этот мудак даже не соизволил оторвать задницу от дивана и приехать в больницу к женщине, которая из-за него вышла замуж за Воронцова! Охренеть какая любовь!

Она резко дернулась ко мне, забыв про сломанную руку. Тихо зашипела от боли, прижав гипс к груди, но глаза ее полыхнули такой первобытной, отчаянной яростью, что в машине, казалось, стало нечем дышать.

— Кто бы говорил, а⁈ У вас, я смотрю, всё просто отлично! Женат на одной, спишь и говоришь о любви другой! Ты таскаешь меня по семейным ужинам, заставляешь играть перед камерами, а потом бежишь к ней, пока она выносит тебе мозги! Прям пример нормальности и здоровых отношений, Воронцов! Идеальная картинка!

Я замер, чувствуя, как слова застревают в горле.

Перед глазами появилась сцена с Тасей: летящие папки, крики, слезы, и мое собственное, разъедающее изнутри бессилие.

Рита тяжело дышала, откинувшись на подголовник.

Она отвернулась к окну, и я краем глаза заметил, как она быстро, злым жестом смахнула здоровой рукой блеснувшую на щеке слезу.

Мы оба были идиотами.

Два взрослых, сильных, умных человека, которые построили идеальную, непробиваемую броню для бизнеса и общества, но позволили себе стать абсолютными терпилами в том, что называли «любовью».

Я смотрел на дорогу, чувствуя, как злость медленно сменяется глухой, тягучей тоской.

Она была права.

Моя любовь к Тасе была не менее больной, чем ее привязанность к Паше. Мы оба защищали людей, которые ломали нас изо дня в день. И самое смешное, самое нелепое во всей этой ситуации заключалось в том, что единственным человеком, который сегодня бросил всё и примчался спасать Маргариту Власову, оказался я — ее фальшивый муж, с которым у нее не было ничего, кроме контракта на бумаге.

— Прости, — нарушил тишину минут через десять, когда мы уже въезжали на подземный паркинг нашего дома. — Я не должен был так говорить.

Рита шмыгнула носом, не поворачивая головы.

— Проехали, Воронцов. Ты тоже извини.

Я заглушил мотор. В салоне повисла тяжелая, гулкая тишина подземной парковки. Я отстегнул ремень, повернулся к ней и внимательно посмотрел на ее измученный профиль.

— Идти сама сможешь? Или понести? — спокойно спросил, возвращаясь в наш привычный, партнерский режим.

Она наконец посмотрела на меня. В ее глазах больше не было ни злости, ни вызова. Только бесконечная усталость. Губы тронула слабая, кривая усмешка.

— Если ты возьмешь меня на руки, Воронцов, боюсь, твоя деревенщина почувствует это через астральную связь и приедет убивать меня лично. А мне на сегодня травм достаточно. Сама дойду.

Я усмехнулся в ответ, качая головой. Вышел из машины, обошел капот и открыл перед ней пассажирскую дверь, осторожно помогая ей выбраться.

Больные отношения или нет, но сегодня мы оба были слишком вымотаны, чтобы продолжать этот бой.

Глава 15

Маргарита

Неделю назад.