будет. Ты мне гадок!

Исольда рванула из комнаты, промчалась по коридору, вопя и требуя плащ, и

шарахнула входной дверью. Только тут Вико, судорожно всхлипнув, кинулся за

ней.

— Мама, постой! Прости меня! Мама!

Он кричал, а у меня разрывалось сердце. У меня. А эта тварь, я видела её в

окно, улетела, даже не оглянувшись на него. Вико плакал, махал ей руками, а

когда она улетела, бросился в парк. Я как раз отнесла Пушка в спальню, и

выбежала из замка, чтобы как-то успокоить мальчика.

Погода была промозглая, начинался дождь, задувал ледяной ветер, будто осень

быстро превращалась в зиму, а малыш убежал в одной домашней курточке и

тонких ботинках. Заболеет же!

Я бежала по дорожке, звала Вико, но слышала только ветер в кронах и шуршание

капель по жёлтым листьям и веткам. Дождь усилился, а мальчик как испарился.

— Вико! Вико, отзовись! — кричала я уже севшим голосом. — Вико, пожалуйста!

С плаща текло, в ботинках чавкало, чулки промокли до колен, и о ледяные ноги

бились мокрые юбки, а по спине градом тёк пот. Я металась по парку, орала, и

наконец, нашла!

Мальчик сидел на лавке под раскидистым дубом. Густая бурая листва защищала его

от дождя, а толстый ствол дерева от пронизывающего ветра, но всё равно было

очень холодно, а драконёнок горько плакал, словно и не замечая этого.

— Вико! — я кинулась к нему, прижала к себе и поцеловала в лоб, в макушку, в

ледяную щёку. — Солнышко, идём домой. Ты дрожишь от холода. Нельзя же так,

дорогой! Идём, пожалуйста.

Я сама уже обливалась слезами, стащила с себя плащ и закутала мальчика, к

счастью, внутри ткань ещё не успела промокнуть. Мы взялись за руки и

помчались домой, где нас встретили встревоженные слуги.

Вико быстро искупали в горячей ванне, растёрли мазью от простуды и укутали в

несколько одеял. Я испекла ему несколько блинчиков, Синди заварила особый

укрепляющий чай с мёдом, и мне удалось уговорить ребёнка поесть. Я долго

сидела с ним, держала за руку, рассказывала сказки своего мира, чтобы уснул,

чтобы хоть ненадолго забыл о своей чокнутой мамаше...

В доме витала тревога, и когда Вико всё же уснул, я понесла на кухню поднос с

его кружкой, и услышала слова Санды:

— Может и не простынет, — тяжко вздохнула она, — но душа-то болеть будет долго.

Что она за мать такая? Чужая девочка о нём переживает, а эта улетела,

бросила в таком состоянии... И как орала-то, чтобы забыл, что у него мать

есть! Да такой мамаши, уж простят меня высшие силы, лучше бы и не было! –

старушка сплюнула, и всхлипнула, когда я вошла в кухню.

— Вот, Вико уснул. Санда, вы не побудете с ним, пока я переоденусь. Платье ещё

не высохло, так сильно промокла. И можно мне тоже чаю? Что-то голова тяжёлая

после этих переживаний...

Я приняла ванну, переоделась, но уже чувствовала, что простыла, а ночью стало

совсем плохо, начался жар, и я, то приходила в себя, то проваливалась в

забытьё, которое нельзя было назвать сном. Пушок был рядом.

Киприан

— Состояние крайне тяжелое, милорд, — Хилш за которым я слетал, как только

вернулся домой и узнал, что случилось, вышел из спальни Яны непривычно

мрачный. — Слугам стоило послать за мной сразу, как только она заболела,

время упущено, миледи с трудом дышит, бредит, и даже магия жар снимает на

короткое время. Я хотел бы вас обнадёжить, но не могу. Человеческая жизнь

куда более хрупкая, чем драконья. У Вико лёгкая простуда, а миледи... Будьте

рядом, пока можете, и верьте в чудо. Я останусь в замке, буду проверять

обоих.

— Спасибо, скажу слугам, чтобы приготовили вам комнату.

Я отдал распоряжения, зашёл к сыну, спящему после целебного отвара, поговорил с

Ганном, всё ли в порядке в замке и поместье. Написал письмо Исольде,

высказал всё, что думаю о её выходке, и запретил прилетать в Брахсхели. Нет

у Вико матери? Значит, нет. Он поплачет и смирится, зато у ребёнка нервы

будут в порядке. А она пусть возится со своим не гадким, любимым отпрыском и

сдувает пылинки с изнеженного муженька.

Потом был разговор со слугами.

— Уволю любого, кто посмеет ослушаться, — прорычал я, — запомните, особенно ты,

Ганн, что двери этого дома и само поместье закрыты для бывшей леди

Тор-брахс. Не смейте пускать её в дом, если увидите где-то на моих землях,

немедленно сообщайте мне. И ни при каких обстоятельствах она больше не

должна нарушать покой моего сына.

Хотелось крушить и ломать, но я понимал, что это не поможет. И вся моя бурная

деятельность не поможет ни отвлечься, ни успокоиться, пока Яна... при

смерти.

Даже мысленно это произнести было невыносимо, я отказывался верить. Вот только

что оставил её совершенно здоровую, пары дней не прошло, как вернулся, а

тут... Хилш сказал быть с ней, пока могу, но я не мог. Потому что это

значило бы смириться, принять такое будущее. Я не принимал. Она сильная, она

должна выжить!

Но внезапная мысль отрезвила. А ради чего ей жить? Цепляться за жизнь, где есть

сытость, но нет надежды на счастье? Бороться ради чужого ребёнка и мужа, так

её обидевшего? Что она нашла в этом мире, в этом доме, кроме оскорблений,

неуверенности в завтрашнем дне и одиночества?

Я почти бегом бросился к жене, с ужасом осознав, что она умирает, а я ничего не

успел сделать для неё, только требовал что-то и принимал как должное то, что

давала она. Я же дракон, а она всего лишь человечка... стало мерзко от себя

самого. Яна уже спасала моего Вико, и спасла снова, ведь он мог вот так же

лежать в горячке, если бы провёл больше времени в парке. Мой сын мог

умереть, если бы не эта неравнодушная девушка. Она злилась на него и на

меня, но не осталась в стороне, когда была нужна ребёнку, и сделала это не

из личной выгоды, а потому что любит Вико. Как сказал профессор? Люди

способны на такую любовь, какой не знают драконы? Может он и прав...

Яна лежала на спине, тонкие руки раскинулись поверх одеяла, бледная кожа

покрылась испариной, девушка снова горела и что-то невнятно бормотала,

вскрикивая время от времени.

— Тише, милая, тише, — я погладил спутанные, влажные волосы, намочил губку и

обтёр лицо жены. — Яночка, потерпи, скоро станет легче. Ты поправишься, и я

всё исправлю, обещаю. Что угодно сделаю, чтобы ты меня простила, только

живи. Не уходи, слышишь?!

Горло сжал ком, мне было всё равно, что рядом с подушкой Яны сидит её крыс и

смотрит на меня с укором, я хотел одного, чтобы она услышала меня и

вернулась. Пушок, будто понял, что он тут лишний, спрыгнул с кровати и ушёл

в своё гнездо, которое связала хозяйка.

Я огляделся, и будто прозрел, дышать стало нечем. Эти маленькие вязаные

вещички, остатки клубков в вязальной корзинке, блины с вареньем из огнёвки,

которые она пекла для Вико, а он их ещё не съел, букеты, собранные её

руками, всё это, маленькое и незаметное, стало вдруг важнее любых богатств.

Яна согрела этот дом, старалась создать для нас с Вико такое же уютное

гнездо, как для своего питомца, пока я, как последний дурак, страдал по

никчёмной искре, ждал какую-то там пару, которая, к тому же, превратит меня

в копию Исольды, отвратит от родного сына.

— Только вернись, и всё будет иначе, — прошептал я, целуя горячую руку жены.

Тонкие пальцы дрогнули, показалось, на миг сжали мои.

В комнату вошёл лекарь. Занял моё место, долго водил руками над телом девушки,

бормотал заклинания, и всё больше мрачнел.

— Скажите, что есть хоть капля надежды. Умоляю, Хилш! — я с трудом вытолкнул

слова, цепенея от страха.

— Надежда, она в душе, милорд, её ничто не отнимет. Вы всё делаете правильно.