— Тебе не нужно бояться, — мурлычет он, голос низкий, почти успокаивающий. — Когда это будет сделано, ты больше не будешь чувствовать боли. Только удовольствие. Только то, что я могу тебе дать.

Слова должны ужасать меня. Они должны заставить меня кричать, бороться, делать что угодно, только не лежать здесь и слушать. Но в его голосе есть что-то, что проникает под кожу, мешая ясно мыслить, мешая сопротивляться.

— Ты ведёшь битву, которую уже проиграла, Элара, — говорит он тихо, и я чувствую его дыхание на своём лице, тепло его тела так близко.

Его рука скользит ниже, пальцы проводят по моему животу, и я инстинктивно вздрагиваю. Я совершенно голая. Мои соски — маленькие бугорки, превращающиеся в твёрдые горошины, когда он проводит вокруг них.

— Я не причиню тебе боли, — продолжает существо, его голос гладкий, как бархат. — Но я не могу позволить ничему разделять нас. Как только барьер исчезнет, ты будешь моей, полностью.

Из меня вырывается всхлип, и я качаю головой, слёзы выступают на глазах, когда тяжесть его слов оседает во мне. Он собирается вынуть мои противозачаточные. Без надлежащих инструментов. Что, блядь, происходит?

— Я не… я не хочу этого.

Его рука ложится на мой низ живота, чуть выше того места, где внутри меня находится ВМС, и я чувствую странное тепло, нарастающее под его прикосновением.

— Это займёт всего мгновение, — мурлычет он, и я с внезапной ясностью понимаю, что ничего не могу сделать, чтобы остановить его.

Я пытаюсь пошевелиться, оттолкнуть его руку, но конечности кажутся тяжёлыми, словно больше не подчиняются мне. Мои мысли тоже становятся вялыми, пойманными в ловушку тяжести его влияния. Словно существо вгрызается в мой разум, превращая всё, что я знала, в статику, в нечто податливое.

— Расслабься, маленький уголёк, — гудит он, обволакивая меня, как бархат. — Скоро всё закончится.

Я задыхаюсь, горло сжимается, словно его душат изнутри, и я не могу даже найти силы, чтобы сопротивляться. Слова рвутся из груди, но увядают и умирают. Дело не только в том, что его голос заполняет пространство — он заполняет меня, проникая в самые тёмные уголки разума, искажая мои мысли, пока они не перестают быть моими. Каждый слог пульсирует силой, сгибающей меня по его воле, сжимающейся всё туже с каждым словом.

Я хочу закричать.

Я хочу выцарапать себя из этого грёбаного кошмара.

Но я не могу.

Я не могу даже ухватить связную мысль, разум — мешанина обломков ужаса и отчаянного замешательства. Каждый нерв кричит о свободе, но моё тело предаёт меня. Его пальцы сжимаются вокруг моего живота, посылая волны жара, медленно распространяющиеся наружу, окутывающие моё нутро, как хищник, сжимающийся вокруг добычи. Жар становится живым существом, проникая сквозь кожу в кости, вторгаясь во всё, что я есть. Моё тело реагирует способами, которые я не могу контролировать — расслабляясь, мышцы сдаются, словно битва уже проиграна.

Прикосновение существа больше не нежное — оно жестокое, беспощадное. Его пальцы вторгаются в меня, проникая глубже, и внезапно происходит сдвиг. Целенаправленное, жестокое движение, и давление усиливается. Слишком сильно. Мои внутренности скручиваются от вторжения, но это ничто по сравнению с тем, что происходит дальше.

Острая, белая боль пронзает меня, когда его пальцы находят мою ВМС.

Я чувствую резкий рывок — выдирание — словно устройство вцепилось когтями в мою матку, и существо вытаскивает его, разрывая всё на своём пути. Боль невыносима, взрывной огонь, расходящийся по всему телу, разрывающий меня изнутри. Мой крик разрывает комнату, сырой и разбитый, но я едва узнаю его. Он далёкий, отстранённый, словно я наблюдаю за своими страданиями откуда-то издалека.

— Ты делаешь мне больно, — всхлипываю я, но он не останавливается.

Ощущение разрыва усиливается, невыносимое вырывание, оставляющее после себя лишь агонию. Всё моё тело сотрясается в конвульсиях, мышцы сводит и трясёт неконтролируемо, когда боль поглощает меня. Это больше, чем просто физическое — что-то внутри меня чувствует себя сломанным, разрушенным. Давление, острота, вторжение — всё сливается в один бесконечный момент страдания.

А затем всё кончается.

Я лежу, дрожа, дыхание поверхностное и рваное, каждый нерв всё ещё горит от призрака боли. Одинокая слеза скатывается по щеке, но даже это кажется далёким, оторванным от разбитой оболочки моего тела.

— Ты такая хорошая девочка для меня, Элара.

Я хочу отшатнуться от этих слов, почувствовать отвращение или омерзение, но вместо этого я чувствую… ничего. Нет, не ничего. Я чувствую страх. Что существо собирается сделать теперь? Может ли оно вообще сделать меня беременной?

О, блядь. Он собирается отложить яйца внутри меня?

— Нет, — говорит он, почти со смешком. — Никаких яиц.

Я забыла, что он читает мои мысли.

Его губы изгибаются в улыбке, глаза блестят в мерцающем свете огня. В его взгляде есть что-то почти нежное, словно он доволен тем, кем я стала под его руками.

— Я не могу дождаться, когда увижу тебя округлившейся от нашего ребёнка, — мурлычет он. — Ты будешь такой идеальной, покорной девочкой для своего хозяина.

Меня тошнит.

— Маленький уголёк, — мурлычет он, почти уговаривая. — Я знаю, ты напугана. Я вижу это в твоих глазах. Но ты должна довериться мне.

Я хочу отвергнуть его слова, закричать, что не могу доверять ему, не после того, что он сделал. Но маленькая, неохотная часть меня колеблется. В том, как существо говорит сейчас, есть что-то убедительное, что-то, что заставляет меня хотеть понять его, увидеть за чудовищной оболочкой.

Я с трудом сажусь.

— Зачем… Зачем ты это делаешь? — выдавливаю я, голос хриплый и неровный.

— Я искал идеальный сосуд, чтобы выносить ребёнка. Я наблюдал за тобой, Элара. Ты — самое идеальное существо для меня.

Смех срывается с моих губ, но он пустой, с оттенком неверия.

— Ребёнка? Мне только двадцать два. Я в том возрасте, когда не готова быть матерью.

— Нет? — Голос существа почти нежен, словно он пытается вызвать во мне понимание. — Но я наблюдал за тобой. Я видел, как ты заботилась о своих младших братьях, когда твоя мать была потеряна в том, что она нюхала. Ты обеспечивала их, защищала. Ты нежная. Терпеливая. Идеальная.

Слова бьют меня под дых. Воспоминания о прошлом, о жертвах, которые я принесла ради братьев, проносятся перед глазами. Я не могу отрицать, что в том, что он говорит, есть правда — как я должна была быть сильной, заботливой. Но это? Это совершенно другое.

— Ты не можешь быть серьёзным, — говорю я, качая головой. — Ты хочешь, чтобы я выносила твоих детей? После всего, что ты сделал?

— У тебя нет выбора. Я выбрал тебя.

Я качаю головой. Нет. Нет.

Глава 12

— Ложись.

— Малкольм. — Мой голос тихий, впервые я произношу его имя вслух. Его глаза вспыхивают ярче при этом звуке.

— Да, маленький уголёк?

— Но… мне больно. — Мой голос срывается; уязвимость в моих словах неоспорима. Это не ложь. Как может быть иначе после того, что он сделал? Он вырвал мою ВМС без надлежащих инструментов, без заботы. А теперь он хочет — что? Оплодотворить меня? Эта мысль посылает по мне леденящий холод, переплетающийся с остаточной болью.

— Я успокою это. Просто ложись. — Его голос — мягкая команда, тянущая за что-то глубоко внутри, и без всякого намерения моё тело подчиняется. Я ложусь обратно с тревожной лёгкостью, словно больше не контролирую свои конечности.

Я пытаюсь дышать сквозь дискомфорт. Боль всё ещё сильная — то острое, рвущее ощущение, которое он причинил мне внутри. И всё же, когда Малкольм движется к нижней части моего тела, мой разум борется с поднимающейся волной возбуждения. Как я могу чувствовать это после того, что он сделал? Это не имеет смысла, и всё же…

Существо поднимает мои ноги на свои плечи, и у меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на него в тусклом, потустороннем свете.