Младшие братья в количестве четырёх парней активно мешали этому занятию. Они играли в футбол прямо в гостиной, используя в качестве ворот мамины любимые напольные вазы. Вазы, разумеется, не выдержали такого обращения и разбились с жалобным звоном, на который мама отреагировала лишь тяжёлым вздохом и обещанием вычесть стоимость из их карманных денег. До конца учебного года.

А самый маленький, Майкл, которому было всего пять, умудрился разрисовать несмываемыми перманентными маркерами любимую скатерть мамы, которую Розе предала ещё её бабушка.

— Майкл! — заорали старшие братья хором, когда мама вышла из комнаты.

— Что? — пятилетний разрушитель посмотрел на них с невинностью ангела и маркером в каждой руке. — Я дерево рисовал.

— Это скатерть!

— Деревья тоже на скатертях растут, — философски заметил Майкл и отправился рисовать дальше — теперь уже на обоях.

Отец с тётушками старались не отсвечивать, проводя больше времени за работой в кабинете или на заднем дворе. Мужская логика была проста: если тебя не видно, тебя не попросят помочь убирать этот бедлам.

А Фиалка, которая обычно больше всех ждала наступления заветной даты — своего дня рождения, с нетерпением пересчитывая дни на календаре и оставляя пометки «скоро!» на каждой странице, — вдруг притихла.

Она боялась.

Боялась накосячить и получить наказание — такое, что о побеге в субботу не могло быть и речи. Боялась привлечь к себе внимание — вдруг кто-то заметит что-то не то в её глазах, вдруг поймёт, что она задумала. Боялась, что каждое её движение, каждый взгляд выдаст тайну, которую она носила в груди, как раскалённый уголь.

И кажется, именно этим — своей неестественной тишиной — она призвала материнский взор.

— Фиалка, что-то случилось? — Роза чесала Лихого, любимого жеребца отца, пока Фиалка вычищала денник в конюшне.

Запах сена, конского пота и кожи — самый родной запах в мире — обычно успокаивал Фиалку, но не сегодня. Сегодня даже Лихой косил на неё большим тёмным глазом, словно чувствуя, что с хозяйкой что-то не так.

— Нет, — ответила Фиалка слишком быстро. Слишком громко. Слишком фальшиво. — С чего ты взяла?

Она отвернулась, делая вид, что увлечена уборкой. Надо вести себя нормально! Боже, просто веди себя нормально, Фиалка. Это же твоя мама, а не следователь.

— Ты очень рассеянная, — заметила Роза, не отрываясь от своего занятия. Её руки двигались ритмично, уверенно — щётка скользила по лоснящейся шкуре Лихого, вычёсывая пыль и грязь.

— Скажешь тоже, — фыркнула Фиалка, надеясь, что это прозвучит достаточно небрежно.

— Ты сгребла вместе с навозом и новое сено.

— Что?!

Фиалка резко обернулась и уставилась на кучу, которую только что старательно собирала. Мама была права. Сено — дорогое, привозное, которое отец берёг для особых случаев — лежало вперемешку с отходами.

— Чёрт, — выдохнула Фиалка, чувствуя, как к лицу приливает жар.

Она выпрямилась, опираясь на грабли, и позволила себе минуту слабости — закрыла глаза и глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

— Прости, мам, — решила добавить честности, чтобы уйти от подозрений. Лучшая ложь — та, что замешана на правде. — Просто день был... ну, ты знаешь. Плохой день.

— Если ты о проекторе, то не волнуйся, дорогая. — Роза подошла к дочери и положила свободную надёжную, пахнущую лошадьми и яблоками руку ей на плечо. — Ты ведь знаешь, это у нас семейное.

Фиалка горько усмехнулась.

— Тебе надо очень долго держать технику в руках, прежде чем она заглючит. А я... — она развела руками, обводя взглядом конюшню, будто здесь прятался ответ на все вопросы. — Мне достаточно просто дыхнуть на неё. Или похрапеть. Или, видимо, просто подумать о ней с недостаточным уважением.

Она обречённо опустила голову, рассматривая свои испачканные в навозе сапоги.

— Но это не делает тебя плохим человеком, — резонно заметила мама.

— Скажи это моим одноклассникам.

— Хорошо, — мама ответила абсолютно серьёзно. — На следующем родительском собрании подниму эту тему. Организую круглый стол. Приглашу психолога. Обсудим проблему буллинга в контексте...

— Мама! Нет! — Фиалка вскинула голову и увидела тёплые смешинки в глазах матери. — Боже. Не шути так. Я чуть инфаркт не получила.

— Хорошо, — улыбнулась Роза, но улыбка тут же померкла, сменившись тем особенным, материнским выражением, которое не предвещало ничего хорошего. — Но если серьёзно... С тобой точно всё хорошо? Ты очень бледная. Ты... хорошо спишь?

Внутренне Фиалку передёрнуло.

Сон.

Почему мама заговорила о снах?

В голову сразу же, как чёрт из табакерки, ворвалось воспоминание о сегодняшнем уроке. Тьма. Рябиновая роща. Шаги за спиной. Свет впереди, рассыпавшийся осколками.

Этот сон преследовал её с детства. С тех пор, как она себя помнила. Рябиновый лес. Погоня. И ощущение, что если её догонят, случится что-то непоправимое. Что-то, что изменит всё.

С каждым годом сон становился всё реалистичнее. Всё страшнее. Всё ближе.

Фиалка никому о нём не рассказывала. Даже Эбби. Даже маме. Сама не зная почему — боялась, что когда расскажет, он станет реальностью. Что слова придадут ему силу. Что кошмар вырвется из её головы и поселится в мире.

— Да, мам, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сплю хорошо. А что?

— И никто не зовёт тебя никуда? — аккуратно, почти осторожно уточнила мама.

Фиалка замерла.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, часто-часто, как у колибри.

Она ощутила, как кровь отхлынула от лица — холодной, липкой волной. Глаза расширились помимо воли. В висках застучало: откуда? откуда? откуда?

Откуда мама узнала, что Бобби Браун позвал её на свидание в город? Неужели кто-то проболтался? Эбби? Нет, Эбби бы так не предала. Эбби скорее язык бы себе откусила, чем выдала тайну подруги.

Сам Бобби? Но зачем? Зачем было звать её, а потом идти к родителям? Чтобы её наказали накануне дня рождения? Чтобы испортить праздник самой презираемой девчонке школы? Чтобы посмотреть, как она будет оправдываться?

— Откуда?.. — начала она и осеклась, понимая, что уже выдала себя с головой.

Из рук Розы выпала щётка.

Та ударилась о каменный пол с гулким стуком, подпрыгнула и укатилась прямо в собранную Фиалкой кучу, где новое сено уже мирно соседствовало с навозом.

Но Фиалка смотрела не на щётку.

Она смотрела на мать.

Роза стояла, вцепившись в перегородку денника так, что побелели костяшки. Её лицо — всегда такое спокойное, такое уверенное — сейчас было точным отражением лица самой Фиалки. Побледневшее до синевы, словно смерть выпила из неё все силы. Растерянное. Испуганное до дрожи в губах.

— Мам? — Фиалка испугалась теперь уже за мать — сильнее, чем за себя. — Мам, что с тобой?

— Давно? — голос Розы сел, стал хриплым, чужим.

— Что давно?

— Давно ты слышишь голос? — мама шагнула к ней, схватила за плечи — пальцы впились в кожу сквозь рубашку, требуя ответа. — Фиалка, милая, скажи мне правду. Давно ты слышишь голос, который зовёт тебя во снах?

Голос, который зовёт во снах?

Фиалка моргнула.

Страх всё ещё сжимал внутренности ледяной рукой, но к нему примешалось и облегчение, смешанное с непониманием.

Мама говорила совсем не о Бобби. И не о побеге в город.

Мама говорила... о сне?

Сегодня, уснув на уроке в миг перед пробуждением, когда тьма сгустилась до осязаемой плотности, Фиалка впервые — впервые за столько лет! — почти разобрала слова преследователя. Неразборчивый, далёкий, но настойчивый, почти пробившийся и в явь. Не всё, только обрывки. Но это было больше, чем просто шаги. Это был зов.

Неужели мама знает об этом сне? Знала всё это время? И молчала?

— Сегодня, — ответила Фиалка, и голос её прозвучал эхом. — Он давно меня преследует, мам. С детства. Но сегодня... сегодня я впервые его услышала.

— Давно преследует? — мама побледнела ещё больше. Ещё сильнее. До прозрачности, до состояния фарфоровой куклы, которую вот-вот разобьют.