Но не учитель заставил сердце Фиалки пропустить удар.

На учительском столе, сверкая остатками жизни, лежал новенький проектор. Тот самый, купленный в начале учебного года на пожертвования родителей — предмет гордости класса и личная святыня мистера Вилсона. Из его корпуса поднималась тонкая, изящная струйка дыма, таящая где-то под потолком, словно душа, покидающая тело.

— Нашёл!

Дверь распахнулась, и в класс влетел Оуэн — любимчик учителей и главный объект ненависти всех нормальных учеников — с красным огнетушителем наперевес. Не тратя времени на вопросы, он обрушил всю мощь пенного оружия на проектор. Вернее, на то, что всего пять минут назад было проектором.

Белая пена зашипела, заклокотала, заливая стол, стекая на пол, покрывая хлопьями ближайшие парты. В первом ряду судорожно отодвинули учебники. Проектор издал последний жалобный треск и умолк навсегда.

Мистер Вилсон ещё раз громко прокашлялся, привлекая всеобщее внимание, и уставился на Фиалку тяжёлым, немигающим взглядом.

— Что? — недоумённо спросила она. — Это не я!

— Уверена? — Елена, первая красавица класса, изогнула идеальную бровь с таким выражением, будто Фиалка была тараканом, выползшим из-под плинтуса. — Среди нас только ты способна ломать технику одним своим присутствием, деревенщина.

Выпад Елены поддержал дружный хор её подпевал — трёх девчонок с одинаковыми стрижками и одинаково ярким макияжем. Фиалка уже открыла рот, чтобы огрызнуться, как вдруг заметила краем глаза движение.

Бобби Браун.

Он сидел всё в той же ленивой позе, но теперь смотрел не на Фиалку, а на свою бывшую девушку. И во взгляде его читалось такое явное, такое недвусмысленное осуждение, что Елена на мгновение растерялась, поперхнувшись собственной злобой.

Фиалка чуть не рассмеялась. Почти. Если бы не ситуация, она бы, возможно, даже позлорадствовала. Но сейчас было не до того.

— Но это правда не я! — Фиалка проигнорировала задир и обратилась прямо к учителю. — Мистер Вилсон, я же сижу за пять парт от вас! Я физически не могла бы до него дотянуться!

Мистер Вилсон устало выдохнул — так выдыхает человек, который за день раз сто пожалел, что выбрал профессию учителя. Он тяжело опустился на свой стул. И тут же вздрогнул.

Из-под него раздался мерзкий, хлюпающий звук — пена из огнетушителя уже добралась до учительского кресла и теперь щедро пропитывала сиденье. Класс грохнул новым приступом хохота. Мистер Вилсон скривился так, будто сел на ежа, но, проявив чудеса стоицизма, обратно на ноги не встал.

— Я помню, где вы сидите, мисс Блэк, — процедил он сквозь зубы, вытирая пену с брюк. — Я сам посадил вас как можно дальше от себя и любой техники, к которой вы можете прикоснуться. И я точно знаю, что к новому проектору вы не подходили ближе, чем могли бы дотянуться хотя бы кончиками пальцев.

— Вот видите! — торжествующе всплеснула руками Фиалка. — Так что это не моя вина!

— Как сказать, — протянул мистер Вилсон, и в его голосе появилась та сладкая, тягучая интонация, от которой у Фиалки всегда холодело внутри. — Вы его не касались, это правда. Но, видимо, существуют и другие способы устроить Фиалкастрофу.

Он выделил последнее слово с особым смаком — идиотское прозвище, прилепившееся к ней ещё в младших классах после того, как она умудрилась сломать три компьютера в кабинете информатики, просто проходя мимо.

— О каких способах вы говорите? — напряглась Фиалка.

— Не о тактильных, — мистер Вилсон сделал многозначительную паузу. — О звуковых.

По классу пробежала волна сдавленных смешков. Все присутствующие — двадцать пар глаз — смотрели на Фиалку с предвкушением, от которого у неё похолодели кончики пальцев. Это было не к добру. Совсем не к добру.

— Звуковых, сэр? — она лихорадочно перебирала в голове варианты, но мозг, словно в насмешку, выдавал только белые пятна паники.

— Звуковых, мисс Блэк, — подтвердил мистер Вилсон и вдруг подался вперёд, оживляясь. — У нас идёт биология, а не физика, но раз уж урок сорван... — он обвёл рукой стол, залитый пеной, и криво усмехнулся. — Думаю, я могу дать вам и немного дополнительной информации. Громкие и резкие звуки передаются в воздушной среде в виде продольных волн — чередующихся разряжений и сгущений воздуха.

Он заводил руками перед собой, выписывая невидимые круги.

— Эти звуковые колебания создают давление, — продолжал мистер Вилсон, — которое, благодаря резонансу, способно воздействовать на физические предметы. Особенно на хрупкие. Особенно на те, что имеют определённую частоту собственных колебаний. Понимаете, к чему я клоню?

— Нет, сэр, — честно призналась Фиалка.

Термины плавали в голове, как кусочки льда в газировке — холодные, колючие и совершенно бессмысленные. Из всех естественных наук она любила только ботанику и зоологию — там всё было просто и понятно. А физика... физика была для неё тёмным лесом.

— К тому, мисс Блэк, — вдруг рявкнул он, теряя терпение, — что помимо способности уничтожать технику одним прикосновением, вы, судя по всему, овладели новым навыком! Уничтожение техники храпом!

Класс взорвался.

— Очень громким храпом, смею заметить! — перекрикивая хохот, добавил мистер Вилсон. — Таким, от которого вибрируют стёкла и, как выяснилось, лопаются проекционные лампы!

Школьный звонок, означавший конец урока, ворвался в класс спасительной сиреной, но он не мог заглушить хохот, сотрясающий стены.

Фиалка рухнула на стул. Уронила лицо на парту и накрыла голову учебниками, соорудив над собой хлипкое убежище. В ушах барабанной дробью стучала кровь — гулко, оглушительно, почти болезненно. Сквозь этот гул доносились приглушённые голоса одноклассников, собирающих вещи, звуки шагов, смешки — всё ещё смешки, господи, когда же они закончатся.

Провалиться бы сквозь землю. Прямо сейчас. Прямо здесь. Чтобы парта разверзлась и поглотила её целиком, вместе с этим позором, с этим дурацким прозвищем, с этим ощущением, что она — ходячая катастрофа в человеческом обличье.

Спустя долгие минуты, показавшиеся вечностью хохот и шум класса стихли, перекочевав в коридор. Фиалка уже решила, что она спасена, как краем глаза, сквозь щель между учебником и партой, Фиалка увидела чьи-то ноги. Дорогие кроссовки, джинсы, облегающие длинные ноги.

Она замерла, перестав дышать.

Ноги остановились прямо рядом с её партой.

— Эй, — тихий, ленивый голос прозвучал так близко, что у Фиалки мурашки побежали по позвоночнику. — Живая там?

Бобби. Бобби Браун стоит рядом с её партой. Смотрит на неё. Говорит с ней. Сколько раз она мечтала об этом, и как сейчас хотела провалиться сквозь землю!

Фиалка зажмурилась так сильно, что в глазах вспыхнули звёзды. Если она не будет двигаться, может быть, он подумает, что она умерла и уйдёт. Оставит её догнивать в этом позоре в одиночестве.

— Ладно, — в голосе Бобби послышалась усмешка. — Валяйся. Но если что — проектор был отстой.

Шаги удалились.

Фиалка выдохнула — и тут же разозлилась на себя за этот выдох. За то, что её сердце колотится как бешеное. За то, что она запомнила запах его одеколона — свежий, с нотками цитруса и чего-то тёплого, напоминающего корицу.

— Фиалка, — голос Эбби прозвучал виновато и приглушённо. Подруга присела на корточки рядом с партой, и её кудрявая голова появилась в поле зрения. — Ты как?

— Я умерла, — прошептала Фиалка в парту. — Скажи моей маме, что я её любила.

— Ой, да брось, — Эбби тронула её за плечо. — Подумаешь, похрапела немного на биологии. С кем не бывает?

— Я не храплю! — Фиалка приподняла голову ровно настолько, чтобы метнуть в подругу уничтожающий взгляд. — Я вообще сплю тихо, как мышь!

— Ну, может, во сне ты превращаешься в медведя, — философски заметила Эбби и тут же вскинула руки, защищаясь от летящего в неё ластика. — Ладно-ладно, молчу! Но знаешь... — она понизила голос до заговорщического шёпота. — Бобби за тебя заступился. Перед Еленой. Ты видела её лицо?