Интервью с Георгием Тимофеевичем – дважды Героем Советского Союза, участником Великой Отечественной войны (первую звезду он получил еще осенью сорок четвертого!), летчиком-испытателем и летчиком-космонавтом – я потом смонтировал отдельно, пристроив в эфир накануне 9 мая.
Помню, прославленный ветеран был очень рад, что дожил до такой значимой, знаковой даты, с гордостью говорил о нашей стране, ее беспримерном подвиге в военные годы, вспоминал боевых товарищей. Никто не догадывался тогда, конечно, что это появление ветерана на телеэкране станет последним – Георгий Тимофеевич Береговой уйдет в Вечность через месяц с небольшим после 50-летия Победы.
Как всегда, довольно много гостей собралось и вокруг космонавта № 2. Титов, немного раскрасневшийся и разгоряченный разговором, жестикулировал и, время от времени посмеиваясь, что-то эмоционально рассказывал собеседникам. Подошел поближе, прислушался. Речь шла о дне первого запуска человека в космос. Герман Степанович вспоминал, как три пилота, отобранных для полета в Неизведанное: Гагарин – основной, Титов – дублер и Нелюбов – запасной, ехали в автобусе на стартовую площадку. Гагарин и Титов были облачены в защитные скафандры, Нелюбов ехал в обычной летной офицерской форме, но его скафандр тоже был на всякий случай наготове. Из шестерки кандидатов на первый полет такие специальные защитные костюмы по индивидуальным меркам поначалу пошили только для троих.
Гагарин был сосредоточен и внутренне напряжен. Шутка ли – что ждет человека на орбите?! Никто ведь не давал гарантии, что возвращение будет удачным. Чтобы подбодрить Юрия, Титов и Нелюбов начали дуэтом исполнять смягченный хулиганский вариант расхожей тогда песни Фельцмана «Ландыши» с дополнительным припевом, сочиненным Поповичем. (Ты сегодня мне принес не букет из алых роз / А бутылочку «Столичную» / Заберемся в камыши / Надеремся от души / На фуя нам эти ландыши?) Последовал общий смех, и напряжение было снято. Так что на фото в «космическом» автобусе Гагарина мы уже видим улыбающимся.
Кстати, если верить Поповичу, этот же, не совсем цензурный, вариант «Ландышей» он исполнил в тот день и позже – во время сеанса радиосвязи с Гагариным, когда тот уже находился в кабине корабля-спутника «Восток», а у рабочих никак не получалось правильно загерметизировать аппарат. Возникшую паузу также заполнили юмором…
Не знаю, байки это или нет, но истории эти вполне могли иметь место. Вспомним, все космонавты первого набора были ребятами молодыми и задорными, которые, судя хотя бы по опубликованным каманинским дневникам (герой-челюскинец, генерал-полковник авиации Николай Петрович Каманин в те годы руководил отбором и подготовкой космонавтов – в 1960–1966 будучи начальником отдела по подготовке и обеспечению космических полетов Главного штаба ВВС, а в 1966–1971 в качестве помощника Главкома ВВС по космосу), частенько нарушали «режим» – могли и погулять, и выпить, и поозорничать. Ведь Николаеву на 12 апреля 1961 года был 31 год, Поповичу – 30, Гагарину и Нелюбову – по 27 лет, Быковскому – 26, а Титову – вообще только 25. Герман Степанович, кстати, до сих пор числится самым молодым среди покорителей космоса на день запуска!
Народ, услышавший эту историю из уст космонавта № 2, хохотал тогда на приеме, что называется, от души! Я подошел к Титову, протянул визитку, поздравил с наступающим праздником, назвал имя своего отца (в шестидесятые он какое-то время работал в ГНИИИ АиКМ – Государственном научно-исследовательском испытательном института авиационной и космической медицины), напомнил, что космонавт был с ним знаком. Герман Степанович покивал головой – то ли и правда припомнил что-то, то ли из вежливости. Мало ли людей в годы титовской славы пронеслось мимо него!
И тут, неожиданно для себя, осмелев, наверное, от принятых на грудь «тостов», я задал покорителю космоса довольно провокационный вопрос. Он почему-то всегда очень волновал меня, увлеченного, как и всё поколение мальчишек шестидесятых: а не обидно ли было быть вторым? Тем более, я знал, как космонавт № 4 Попович не раз в узком кругу рассказывал, де, Титов всю жизнь переживал по этому поводу. А Павел Романович его утешал: «Ты же столько всего добился в жизни – генерал-полковник авиации, какие только высокие посты не занимал, весь мир объездил». На что Герман Степанович резонно замечал: «Павел Романович, ты знаешь, кто открыл Америку?» «Колумб, конечно». «А кто был вторым?» «Не знаю». «Вот то-то и оно!»
Вторая часть моего вопроса была такой: правда ли, что Титова, лучшего, если верить многочисленным источникам, по всем физическим и психологическим показателям-параметрам, среди шестерки кандидатов, отобранных для первого полета, «завернул» сам Хрущев, которому, де, не понравилось «немецкое» имя Титова. («Только победили немцев, и немца запускаем?»)
Спросил заодно и про Нелюбова (его имя еще с перестроечных времен после первого упоминания об этом человеке «космического» журналиста и писателя Ярослава Голованова в публикации о Юрии Гагарине уже было рассекречено), которого якобы «подвела» фамилия («Нелюбов не может быть первым космонавтом, вот, если бы он был Любовым!» – как якобы сказал «кукурузный» Никита.) В принципе, история эта, на мой взгляд, вполне вязалась с волюнтаристским стилем руководства Н.С. Хрущева.
Глаза Германа Степановича блеснули. Он усмехнулся. Не сговариваясь, взяли еще по «полтиннику» из вовремя поднесенного девушками подноса. Выпили. Чем-то закусили.
– Что тут сказать? – произнес, наконец, космонавт № 2. – Действительно, до 10 апреля 1961 года мы все трое ходили в кандидатах на первый полет: каждый надиктовал обращение к советскому народу на магнитофон для радио, написал письмо семье (на всякий случай), каждого сфотографировали на Красной площади. Основным пилотом корабля-спутника (как тогда называли космический корабль) «Восток», в конце концов, утвердили Юру, меня назначили гагаринским дублером, а Нелюбова – запасным.
Конечно, слухи о якобы имевшем место утверждении наших кандидатур у Хрущева доходили до отряда космонавтов и до меня лично. Но ничего определенного про это сказать не могу, не знаю – правда это или нет. Насчет того, что Никите Сергеевичу не понравилось мое «немецкое» имя, разочарую вас – это, наверное, все-таки не более, чем исторический анекдот. Кстати, имя у меня вовсе не «немецкое», назван был в честь пушкинского Германа.
А вообще, положа руку на сердце, скажу: уж, не знаю, кто там по представлению командования ВВС последним утверждал на первый полет Юрия, выбор этот был сделан абсолютно правильно и обоснованно! Показатели показателями, но по всем критериям Юра был лучшим среди нас – всеобщим любимцем, душой всего нашего «космического» коллектива! Опытный пилот, знающий специалист, бесстрашный человек, верный товарищ, добрый друг, умевший дружить, готовый прийти на помощь в трудную минуту. Оптимист и юморист, всегда подбадривавший других.
А улыбка? Вы помните знаменитую гагаринскую улыбку! Конечно, тогда, наверняка, не думали ни о каком возможном «пиаре», даже слова этого еще слыхом не слыхивали, но именно фото улыбающегося Юры покорило весь мир! И показало даже нашим идеологическим противникам, что советский офицер может быть вовсе не каким-то страшилой-громилой, как рисовала образ врага их пропаганда, а красивым, обаятельным и интеллигентным человеком!
С Юрой мы дружили до самого последнего его дня. И сами, и семьями. Нас, кстати, даже прозвали в печати «Звездными братьями». Соперничества между нами точно никогда никакого не было. Здоровая конкуренция – да. И в подготовке, и потом в учебе в академии, но ведь это всё было, как в спорте. Дружбе нашей это не мешало. Что же касается обиды… Нет, обиды точно не было. Если и мелькнула в какой-то момент досада, то очень быстро прошла – ведь и я следом за Юрой совершил полет, и получил, – Герман Степанович рассмеялся, – сполна свою долю славы.
Вот за кого обидно и досадно по-настоящему – так это за Нелюбова, нашего запасного, которого Каманин считал «эталоном космонавта». Он ведь так и не увидел Землю из иллюминатора космического корабля. Гришу подвел характер – нелепо всё получилось.
