— Прости за это представление. — Итан заводит меня под теплые струи и моет меня.

— На мне кровь?

— Эми, — тяжелый вздох, — ты боишься крови?

— Нет. — Уверенно заявляю я, хотя не могу сказать, что это правда. Кровь я вижу каждый месяц, как и любая девушка в моем возрасте. Но это моя кровь и ее немного. Не знаю, как отреагирую на чужую.

— Осталось немного. Потерпи, пожалуйста. — Итан нежно смывает с меня, как я понимаю, чужую кровь. Он сказал: «представление», значит все это было спектаклем на камеру. Очень правдоподобным шоу для папы.

Не знаю, как реагировать, поэтому молчу, пока Итан продолжает процедуру. А затем снимает с меня мокрую повязку.

Встречаюсь с его виноватым взглядом и от сердца отлегает. Дышать становится легче.

— Прости, что напугал. — Он сглатывает. — Эми, я не причиню тебе вреда. Дай посмотрю.

Он мягко заправляет мокрые волосы мне за ухо, наклоняет голову и осматривает кожу за ухом.

— Все в порядке. — Выдыхает с облегчением и прижимает меня к себе.

Мы стоим под струями теплой воды, я слушаю, как часто бьется его сердце. И почему-то верю ему. Понимаю, что он не пытался мне навредить. Его поведение было лишь игрой на камеру, в которую поверила даже я. Как же я рада, что это так. Не хочу, чтобы он на самом деле оказался монстром. Да и стоит признать, что я давно не считаю его таковым. Он другой. Хороший и добрый.

Прижимаюсь к нему в ответ. Обнимаю руками и слышу, как его сердце пропускает удар и уносится в галоп.

— На мне была чужая кровь? — решаюсь спросить. Вода на полу прозрачная, без намека на произошедшее.

— Да. — Итан гладит меня по волосам и это простое действие успокаивает.

— Откуда она?

— Друг раздобыл. — В голосе Итана мелькает беспокойство.

Видимо, тот самый друг, который меня чуть не задушил.

— Он медик и я не должен был тебе это говорить.

— Поняла. Я ничего не слышала.

— Боже, Эми, ты удивляешь меня все больше с каждым разом.

Итан

— Ты отпустишь меня?

Наивный вопрос, но я завис. Хочется ответить, что да. Но как? Она видела мое лицо. Даже более, я кончал в нее как сумасшедший. Разве можно отпустить ее теперь?

«Можно, если я не буду эгоистичной сволочью, а я не был таким раньше. И я отпущу ее. Только сначала отомщу за родителей, а потом будь, что будет».

— Я никому не расскажу о тебе, правда. — Говорит мягко, будто ласкает, и я ей верю. Безоговорочно.

Поворачиваю ее лицо к себе за подбородок, сминаю губы и балдею от того, что она отвечает на поцелуй. Возбуждение уже окаменело в брюках, касается ее бедра через ткань.

Эми особенная. Другая. И я не понимаю, что в ней так заводит меня. Мне нравится быть с ней. Раньше ни с кем не было так: остро, чувствительно, сладко. Не могу насытиться ей.

Решение принимаю за доли секунды.

Подношу мокрую повязку к ее лицу.

— Не надо, пожалуйста! — От умоляющего взгляда сжалось сердце.

— Я выведу тебя наверх, но ты не должна видеть. — Разъясняю, как маленькой девочке. Мне нужно провести ее мимо машины, чтоб она не запомнила номер и марку. Хотя, она ведь видела мое лицо, и знает мое имя, но все же.

Кивнула, закрыла глаза и замерла. Повязка вновь на месте. Беру ее за руку и веду за собой к двери из подвала.

— Здесь восемь ступеней. — Предупреждаю ее.

Кивает.

Медленно иду впереди, поддерживая ее за руку. Взгляд падает на белые босые ступни. Какой же я идиот! Бетонный пол наверняка ледяной!

— Прости, — шепчу на ушко, от чего она вздрагивает, а я подхватываю ее на руки.

Охает от неожиданности, но обвивает мою шею руками. Дрожит, то ли от страха, но ли от холода, то ли от обоих. А у меня на душе погано и мерзко от самого себя. Что я наделал? Она не виновата в грехах отца. Почему я решил, что она необходимая жертва?

Заношу Эми в дом и опускаю босые ступни на палас в коридоре. Будто мы молодожены. Представляю Эмили в белом платье. Ей пойдет. Но вряд ли нас ждет такое будущее.

Пол в доме теплый, можно не волноваться, что простынет. Беру хрупкую ладошку и веду за собой.

— Уже можно снять? — касается повязки на глазах.

— Еще нет. — Останавливаю ее.

Не время. Хочу ее в этой повязке.

Останавливаюсь на верхней ступени лестницы на второй этаж, жду пока она поднимется на ощупь. Дышит часто, будто пробежала стометровку, явно взволнована, но не боится или храбрится. Мой маленький храбрый котёнок.

Подвожу мою Эми к кровати. Она здесь большая, два на два, мягкая. Разворачиваю ее спиной к постели и снимаю мокрую одежду. Придавливаю на плечи, заставляя сесть. Послушно выполняет. Нависаю над ней. Откидывается на матрас, разметав рыжие волосы. Ей невероятно идет этот огненный цвет.

Хочешь так? Хорошо.

Опускаюсь на пол, становлюсь на колени, беру ее бедра и резко притягиваю к себе, заставив чуть свесить попку. Охает, хватается за повязку, но мне уже плевать. Наклоняюсь к ней, целую и ласкаю там, где она уже почти теряет контроль. Сминает простыни в ладошках, выгибается, сладко стонет, от чего у меня едет крыша.

Моя сладкая! Моя любимая девочка!

Эмили

Я его больше не боюсь.

В первый день и потом, когда была прикована к стулу, боялась, но теперь нет.

Мы лежим настолько близко, что сердце замирает. Боюсь потревожить его сон, но так хочется прикоснуться, что нет сил терпеть.

«Это неправильно».

«Так не должно быть».

«Я сошла с ума!»

Но он мне нравится. Итан мне нравится.

Открытие шокирует. Я словно теряю опору и падаю в пропасть. Но я знаю, что он меня поймает, спасет и защитит. Почему я так уверена, этому ведь нет логического объяснения или доказательств? Просто верю. Знаю, что так и будет.

«Итан хороший», — от этой мысли сердце сжимает словно в тисках. — «Он не хотел делать все эти ужасные вещи со мной. Он добрый».

Я чувствую его доброту, его тепло и его боль. Боль от потери родных. Горе, которое убивает, выедает изнутри как серная кислота. Разрушает.

Кто он для меня? Похититель, мучитель, защитник… Тот, к кому рвется мое сердце и этому нет объяснения и нет причин. Просто, мне кажется, что у нас одна душа на двоих.

«Может быть это стокгольмский синдром и все эти чувства ничто иное, как защитная реакция?»

Да, наверное, так и есть.

И от этого внутри всё рвётся от боли.

Неужели эти чувства ненастоящие? Если это не любовь, то что это?

Что?

Сейчас, когда глажу его, спящего рядом со мной, любуюсь чертами лица и густыми ресницами, сердце радостно трепещет. Приятное щемящее чувство разливается в груди, и я совершенно не хочу возвращаться домой.

Не хочу видеть папу. Он врал мне о смерти мамы. Клялся, что не имеет к этому никакого отношения, что произошедшая авария всего лишь несчастный случай. Врал, глядя мне в глаза. Бесстыдно. Беззастенчиво. Нагло.

«Да как он мог!»

Мачеха меня не любит, хотя пытается изображать заботу. А братик ни в чем не виноват, даже в своем отношении ко мне, ведь его так воспитывают — не любить меня.

Внезапно понимаю, я хочу, чтобы план Итана увенчался успехом. Отец должен ответить за все. За маму. За родных Итана. И за всех остальных. Сколько же жизней он погубил? Сколько? Как жить с этим дальше? Как он с этим живёт?

Он убийца. Беспощадный убийца.

Я безумно люблю его, ведь он мой папа. Но он сам учил меня, что за проступки и ошибки нужно отвечать. Так почему же тогда сам он этой ответственности избегает, покупая свою совесть за деньги? Сколько ещё людей он погубит, если не понесёт наказания? Сотни? Тысячи?

Его нужно остановить, в этом Итан прав. Как бы ни было больно это признавать.

Пусть это глупо и по-детски, но я хочу остаться тут. Рядом с Итаном. Сейчас он спит, но, когда нет, его глаза такие добрые и в них столько боли. Скрываемой, сдерживаемой. Такой, что мое сердце разрывается. Не представляю, что сделала бы я, окажись в его ситуации.