Кажется, я уже очень давно не чувствовал этого запаха — запаха дома.

Они вовсе не обязаны так радушно принимать меня за своим столом. Уверен, в контракте на обучение, который они подписали с моими менеджерами, не было пункта «обеспечить ежедневное трехразовое питание». И тем не менее они совершенно бескорыстно открыли для меня двери своего дома и кухни.

— Брайс, проходи, садись, — зовет Эвелин, указывая на свободный стул.

— По-моему, ты приготовила столько еды, что можно прокормить целое чертово графство, — говорит Эрл, усаживаясь рядом с Альбертом.

— Это потому что Кейб ест за четверых здоровых мужиков, — бормочет Чарли, проскальзывая мимо меня с поддразнивающей улыбкой.

Эвелин смеется, ее серебристые волосы уложены в аккуратный пучок.

— Это все потому, что он много работает. От тяжелого труда всегда просыпается аппетит, — говорит она и, прежде чем сесть, ласково щиплет Кейба за щеку.

Я не могу сдержать улыбку. Есть в ней что-то такое — мягкий взгляд, острый язык, — отчего кажется, будто я знаю ее всю жизнь.

Альберт сидит во главе стола рядом с Эрлом, который уже уперся локтями в скатерть и вовсю таскает куски булочки, не дожидаясь, пока сядут остальные. Шелби в шутку шлепает его по руке, но он лишь широко ей улыбается.

Мой взгляд падает на девушку, сидящую слева от Чарли. Русые волосы с золотистыми прядями и точно такие же ярко-голубые глаза, как и у остальных девчонок Шторм.

— Привет, ты, должно быть, Харли, — говорю я.

Она улыбается мне искренне и тепло.

— А ты — Брайс. Я много о тебе слышала, — произносит она, — но никто не говорил, что ты такой красавчик. — Она толкает Чарли локтем в бок.

— Ай, — бурчит Чарли. — Не переживай, это скоро пройдет.

Я улыбаюсь.

Кейб знакомит меня с пожилой парой, сидящей рядом с ним. Это его отец, Бун Траст, и мать, Айрин. На этой неделе я уже видел их на ранчо, но нас не представляли друг другу. Они тоже здесь работают, но живут примерно в пяти километрах отсюда.

Стук открывшейся входной двери привлекает всеобщее внимание, и на пороге появляется Мэтти. При виде накрытого стола и всей компании ее лицо расплывается в широкой улыбке.

Она делает шаг внутрь, Кейсон идет следом, но вдруг Мэтти замирает на месте от полнейшего шока.

— Харли? Какого... что ты здесь делаешь? Ты же должна была приехать только на следующей неделе.

Харли вскакивает и в три шага пересекает комнату, крепко обнимая Мэтти.

— Сюрприз! С днем рождения, сестренка!

— Ах ты зараза. Ты ведь не прогуляла экзамены? — голос Мэтти срывается то ли от смеха, то ли от избытка чувств.

— Конечно нет. Сдала последний вчера вечером, а сегодня днем прилетела.

— Значит, ты дома на все лето? — спрашивает Мэтти.

— На две недели. Я устроилась на летнюю работу на ранчо в Саратоге, — восторженно делится она.

Мэтти хмурится.

— Устроилась на работу на ранчо? Могла бы и у нас поработать.

Харли пропускает ее недовольство мимо ушей и просто качает головой.

— Знаю, но наше место — это не роскошный курорт, где все включено и где стажерам засчитывают практику, — говорит она и тут же добавляет: — Пока еще нет.

Все смеются, пока Мэтти в шутку пытается ее стукнуть, но выступившие на глазах слезы выдают ее с головой. Она счастлива видеть младшую сестру, пускай даже ненадолго.

Кейсон провожает ее к столу и отодвигает для нее стул.

Когда она садится, то смотрит на него тем самым взглядом — который говорит обо всем без единого слова.

Я видел подобное между другими людьми, например, между моими родителями, но на меня так никто никогда не смотрел.

Ужин начинается как внезапный удар грома — все одновременно заговаривают и смеются. Эрл читает молитву, а дальше все закручивается в круговороте передаваемых из рук в руки блюд. Масло тает на горячих булочках, звенят бокалы — эта веселая суматоха окутывает тебя, словно тепло летнего дня.

На другом конце стола Харли рассказывает историю про свидание вслепую, которое устроила ей соседка по комнате и которое обернулось полным провалом. Шелби подшучивает над ней, сокрушаясь, что «бедная девочка унаследовала ее невезение с мужчинами». Альберт внимательно слушает, но никак не комментирует и не дает советов.

Я в основном просто слушаю.

Этот их общий ритм — подколы, перебивания, взрывы хохота — то, чего у меня, кажется, не было с самого детства.

Жизнь на родео не оставляет места для подобных вещей. Моя семья осталась в Талсе, и я едва успеваю заглянуть домой раз, ну, может, два в год. Быстрые наезды, просто проведать маму с папой. А дальше только аэропорты, арены, гостиничные номера — и все по новой.

Я люблю то, чем занимаюсь. Адреналин, эти восемь секунд борьбы, рев толпы, когда я удерживаюсь в седле. Но такие вечера... они напоминают мне, что, когда гаснет свет и зрители расходятся по домам, я остаюсь один.

Никакого смеха.

Никакого семейного застолья.

Только тишина и едва слышное гудение маленького холодильника.

Поймите меня правильно: вокруг полно смазливых фанаток, готовых согреть мою постель на ночь. После соревнований в баре всегда трется толпа таких девчонок — их легко найти и так же легко забыть. Но у меня уже больше десяти лет не было нормальных, близких отношений или дружбы, если не считать мою команду — а им платят за то, чтобы я им нравился.

Я отгоняю эти мысли, беру вилку и позволяю себе снова окунуться в общий шум.

В середине ужина Эвелин уходит на кухню и возвращается с шоколадным тортом, на котором мерцают свечи. Все начинают петь прежде, чем Мэтти успевает хоть что-то возразить.

— С днем рождения тебя...

Она стонет и прячет лицо, заливаясь румянцем, но улыбается слишком широко, чтобы это выглядело искренним протестом.

Когда песня стихает, Кейсон наклоняется к ней и тихо, с улыбкой говорит:

— Загадывай желание.

Она смотрит на него, и ее глаза блестят в неверном свете свечей.

— Все мои желания уже исполнились.

А потом она целует его — нежно и не торопясь, прямо у всех на глазах.

Шелби тут же громко изображает рвотный позыв.

— Фу, какая гадость. Принесите мне ведро.

Чарли подхватывает, притворно кашляя:

— Эй, Мэтти, полегче с нежностями на публике.

Харли закрывает лицо руками, тихонько хихикая.

Эвелин лишь качает головой.

— Да замолчите вы все. Дайте девчонке порадоваться.

Мэтти показывает сестрам язык и задувает свечи, все так же улыбаясь, будто ее сердце вот-вот разорвется от счастья.

Я тоже не могу сдержать улыбку. Эти подколы, эта преданность друг другу — все так естественно. Так... непринужденно.

И тут до меня доходит, насколько они богаты — не деньгами, а любовью. Насколько наполнена их жизнь.

Моя же всегда была полной противоположностью — быстрой, шумной. Вечная погоня за очередным кайфом. За деньгами. За славой. За еще одной золотой пряжкой в коллекцию. И полная пустота, когда оседает пыль.

А вот это — то, что происходит сейчас вокруг меня, — за деньги не купишь.

Когда каждый получает по куску торта, сестры объявляют о своем заговоре.

— Так, — говорит Шелби, — раз уж Харли вернулась пораньше, это означает только одно: девичник!

— Поправка, — вставляет Харли, — семейный сбор. Мальчики в этот раз тоже приглашены.

— Ах да, — соглашается Шелби. — Я имела в виду вечер в кругу семьи, — она смотрит на меня и подмигивает, — и Рая.

Мэтти приподнимает бровь.

— Мы все идем?

Чарли ухмыляется.

— Ага. И ты тоже, босс. Мы идем на танцы в честь твоего дня рождения.

К общему удивлению, Мэтти даже не спорит.

— Знаете что? А почему бы и нет? Я хочу отпраздновать то, что все мои люди здесь. Ведите меня развлекаться и спаивать, хулиганки.

В ответ раздается дружное улюлюканье и радостные крики.

Взгляд Чарли перемещается на Кейсона и смягчается, когда она тихо шепчет:

— Ты ведь изменил ее, понимаешь?