Попытался вспомнить как пахнут море, снег, скошенная трава.
Симулякр, – окаменевший симулякр.
Семейство стилей пополнилось?
Ну да, если под напором массовизации и на её потребу из литературы извлекается литературность, из кино – киношность, то из архитектуры – архитектурность, то бишь – расхожий набор знаков-деталей. Вот они, все эти примелькавшиеся колонны, фронтоны, арки, беседки и балюстрады отформатировали, симулируя композиционный поиск, и упаковали, получился невиданный досель стиль. Ну да, все среднеобывательские представления об архитектуре, выраженные перво-наперво в наборах её обязательных элементов, свалили в кучу, а подвижные рекламы, скользящие лучи, блики навели глянец.
– Внимание, автомобильная авария на углу Стремянной улицы и Владимирского проспекта привела… стоит Загородный проспект, пробка – от Звенигородской улицы до Владимирской площади, затруднён поворот с Разъезжей…
Всё ещё борясь с приступом анемии, мысленно перетасовал выступы, запады и скруглённые нишки, канавки, пилястры, карнизы. Взаимозаменяемость черт на загримированном лице симулякра? Никто бы, уверен, не заметил разницы, так ли сопрягай, иначе – никакой фактурности, все черты-детали безупречно подогнанные, заглаженные, с волосяными швами. И – неутолённая юношеская мечта вновь настигла его? – удайся ему без потерь для зрительного восприятия перевод в слово всего того, что он видел сейчас и здесь, получился бы патологически боявшийся естественности, принимаемой за косноязычие, текст, в нём, этом гипотететическом заглаженном тексте, не было бы ни одного корявого слова, ни одного синтаксического сбоя.
– Литейный тоже стоит на всём протяжении – затор от Невского до моста. Итак, внимание автомобилистов! – сплошная пробка, стоят в обе стороны Литейный, Владимирский, Загородный.
Некому доверить сомнения, не с кем поделиться догадками – не было рядом Бухтина, Шанского, не с кем было всё-всё, чем донимала отлакированная действительность симулякра, безотлагательно обсудить, затеяв жаркий спор о пугающе-новых сущностях, дискурсах, спор с неистощимым запасом аргументов в защиту самой уязвимой позиции, и не было Бызова, неподражаемого Бызова, способного, помрачнев, одним махом доказать «от противного» что-то не приходившее им, заспорившимся, на ум, что-то воистину неординарное, кстати, именно Бызов, кто же ещё, сравнивал их, упрямых и безнадёжных искателей первооснов, с мухой, которая без устали буравит, жужжа, стекло. И все их давние и недавние споры, чудесно склеившись в строку, но не подчиняясь никакому ранжированию, никакой логике, хронологии, пронзили хаос сознания этой бесконечной, с убористо набранными словами, строкой, несущейся из пустоты в пустоту, споры и впрямь были бесконечными, прерывались многоточием лишь тогда, когда иссякала выпивка, пора было расходиться, но и на ночных улицах, расставшись, рассуждая сами с собой, продолжали мысленные баталии, разминали дерзкие несуразные идеи, иссушали их своим настырным интеллектуальным изяществом… умчались грёзы… и – вернулись, вернулись, – чтобы устоять, схватился за чугунную перекладину на спинке скамьи, ибо побоялся выпасть в окно, – в остром, влекущем ракурсе, устремляясь к неровному асфальтовому дну колодца, зажелтели продырявленные блеском стёкол стены двора, из дальнего угла, из-за помойки, выпрыгнул и сразу впрыгнул в глаз зайчик, и тут же, ослепнув, увидел Соснин сверху, уже из Валеркиной кухни, многооконную овальную трубу, где гуляло гулкое эхо умерших голосов, и вот уже окно поменялось, он лежал, дождавшись своей очереди вкусить смертельного риска, поперёк широкого подоконника в гостиной, Шанский с Бухтиным, хохоча и балагуря, держали за ноги, чтобы не вывалился, слева, за гранью графитно-серого эркера, в перспективном небесном просвете Загородного маячила колокольня Владимирского собора, до поглощения которой хрусталиком по условиям головокружительного эксперимента, собственно, и надлежало вытягивать, откидывая голову назад, шею; эркер слева темнел близко-близко, косой взгляд ощупывал все крупинки на штукатурке, внизу, как рогатый жук, проползал по чёрной узорчатой брусчатке троллейбус, его обгоняла, газуя сизым бензиновым дымком, одинокая горбатенькая «Победа», да и сам-то Соснин покорно вышагивал по противоположному тротуару Загородного, заведённо, день за днём, год за годом, в школу, из школы. В любую погоду, но, чаще всего, под моросящим дождём возвращаясь домой, заглядевшись на собор, сказочно выраставший на фоне неба, спотыкался за шаг до площади о ступеньку угловой «Чайной», а тем временем громовержец-Бызов подначивал. – Илюшка, не трусь, высовывайся подальше, хоть что-то невиданное, прощаясь с жизнью, увидишь, всё равно ведь Валерке с Толькой тебя за грязные ботинки держать противно, сейчас всё равно отпустят, чтобы поскорей вымыть руки, однажды, и правда, едва не отпустили от неожиданности, Юлия Павловна врасплох застигла, раньше срока покинув свой пост в театральной кассе.
– Внимание, последствия автомобильной аварии на углу Стремянной до сих пор не устранены…
В который раз растерянно осмотрелся.
Плывучий блеск, текуче-яркие пятна; прочной, твёрдой была лишь чугунная спинка скамьи.
Чувствовал, размышления его не имели выхода, как не имело выхода и само пространство. Искусство отменила бьющая по глазам искусность? Искусность нахраписто-демонстративная, доведённая до комбинаторного автоматизма, что с того? Попробуй-ка достигни этакого пластического богатства хилым своим умом, вообрази и скомпануй из разных, едва ль не враждебных дисперсных форм-содержаний какой-никакой ансамбль, удержи в голове связи между бесчисленными фрагментами, изобрази затем столь затейливое сочетание несочетаемого посредством тушевых линий, проведённых рейсфедером по рейсшине, угольнику, пусть по лекалам. Дудки! Рейсфедеры, циркули, прочие чертёжные принадлежности традиционно оснащали ведомую чувством и умом руку, а здешние пластические фантазии воспринимались поверх чувств и разума, гипнотизировали, словно оцепеневший в гордой неестественно-эффектной позе монстр-культурист, фальшивым напряжением всех своих глянцевитых мускулов; можно ли не ощутить тут никчемность готовальни, потешных её игрушек? – тут порезвился всесильный мозг-инструмент, тогда как приставленный к нему для сотрудничества и даже для руководства зодчий охотно покорялся тишайшему помощнику-властелину, подлаживался к его вкрадчиво-неукротимому норову и скрытным повадкам; какие там поиски, эскизы, – эклектичная вседозволенность не нуждалась в художнических страстях, душевных терзаниях, никто из причастных к созданию этого заражавшего анемией чуда, наверняка, не страдал, никто себе в отчаянии не перерезал горло. Урок не в прок. И никто… Хм, когда всё это было? Гримаса творческой боли исказила скуластый, с глубокими глазницами, лик великого скульптора, – хм, мучительное отсечение лишнего; горка осколков белого мрамора, принесённых в жертву Давиду. Но что отсекалось и отвергалось во имя прохладной пространственной квазискульптуры «Плазы-Рая», которую не охватить взглядом? Новая безотходная технология предъявляла свою, также безотходную, идеологию? Безыдейную, но – всеобщую, с ласковой неумолимостью подавляющую всех и вся иллюзорную идеологию симулякра? Чего ради, однако, анонимным инструментальным разумом в симбиозе с исподволь подавленным им зодчим-подручным демонстрировались вымученно-вычурные умения? Прозрачные намёки на хрестоматийно-знакомые памятники, игривые подмигивания их деталям, досадливо-дешёвые шуточки с их золотыми пропорциями ничуть не помогали вникнуть в умыслы мозга-инструмента, чьё стратегическое могущество не вызывало сомнений.
Не мозг-инструмент, а торопливое, уставшее от собственной торопливости божество, заранее отпустившее зодчим-подручным все творческие грехи?
С какой стати отпустившее? Вроде бы всё сходилось – в угоду безоглядно заспешившему времени?
Часы, однако, стояли.
Тупо посмотрел в витрину-экран турфимы.
«Приглашаем в круиз, приглашаем в круиз на суперлайнере с заходом на Галапагосские острова в период совокупления гигантских черепах… вы увидите, если хватит терпения, самый длительный половой акт».
