Джазмены выдохлись и потихоньку, не удостоившись и жиденьких аплодисментов, ретировались, Вихарев вместе со льдом растаял? На маленькой закруглённой эстраде выламывалась и непостижимо надстраивалась друг над дружкой четвёрка семейных акробатов-альбиносов в красных трико, с одинаковыми платиновыми чубчиками… а танцы не прерывались ни на минуту, танцующие и акробаты дёргались и замирали, достигая желанных поз, независимо, не согласовывая пауз и кульминаций…

Через зал пробежала Иза.

Над синей ширмой уже белел, высовываясь, словно плавник хищника, заострённый край многогранного плазменного экрана.

Каждая грань для другого изображения?

– На одной – концерт «Помнишь ли ты?». В антрактах – новости из горячих точек.

– А на другой грани – «Русь, куда несёшься…», встречи-беседы с героями гламура, на третьей – забористые боевички будут всю ночь крутить, – объясняли Света с Алисой, Тима вновь погрузился в размышления, отрешённо кивал.

– Героями гламура?

– Ну да, теми, что на обложках в глянце и шоколаде.

– Точнее – что такое гламур?.. Вспомнил, что до гламура дотянулся тараканьими усами Дали.

– Это когда блеска больше, чем красок, – попыталась найти формулу Света.

– В плохой живописи тоже лак забивает цвет, – сказал Соснин.

– Умно! – похвалила Алиса.

Мы пригласили тишину на наш прощальный ужин… – послышалось из дальнего угла зала вслед за громким, усиленным динамиками, шипением, имитировавшим кружение старой пластинки.

Помнишь ли ты, как счастье нам улыбалось? – задорно перебил Вертинского опереточный дуэт пародистов, который сменил на эстраде семью акробатов.

По диагонали зала, догоняя Изу, пронеслась угорелая Ика, расплескалась огненной расклёшенною полой, Ике с шутливой галантностью уступил дорогу Марат.

– Писатели на льду, на арене… а если кататься на коньках и акробатничать не умеют? – поделился сомнениями Соснин.

– Захотят свои тиражи поднять, потренируются, – допивала пиво Алиса.

– Им в наставники олимпийских чемпионов дадут, – Света отодвинула бокал, – и вы, Илья Сергеевич, не отвертитесь, когда договор подпишете, Марат быстренько вас раскрутит… и вы…

– Не успеет раскрутить, – помрачнев, отвлёкся на миг от своих размышлений Тима.

– Почему не успеет? – спросила Алиса.

– Успеет! – с бездоказательной твёрдостью отвечала в пику Тиме, вернувшемуся к своим мыслям, Света, – и страховочной сетки под куполом цирка не натянут, не надейтесь, со страховкой не интересно.

– Нет, не успеет, пожалуй, – согласилась с Тимой, глотнув, Алиса, – не обижайтесь, Илья Сергеевич, но жадюга-Марат не захочет рисковать суперпроектом, только надёжно раскрученные имена-бренды выпустит на лёд или на арену. Вы потерпите, всё равно проснётесь знаменитым, но – позже.

Боясь потерять сознание, вообразил плотного джинсово-твидового Аксёнова с невесомой, накрытой широкополой чёрной шляпой Ахмадулиной в перебежках и поддержках зажигательного парного танца на льду, Битова с Лейном, Кушнера, затянутых в белые трико, летящих на трапециях под куполом цирка.

Через два стола бецветный кавалер надзирал за вкушавшей микроскопических осьминогов на дыне пышногрудой хозяюшкой премиальной церемонии в «Золотом Веке»; судя по наряду, эффектно подготовилась к финальному вечернему шоу – в декольте бального платья из мешковины сверкало колье, располневшую талию стягивал широкий сафьяново-алый, с глянцевыми вставками, пояс…

Алиса подмазывала губки, в маленьком зеркальце промелькнул ряд занавешенных окон; обернулся: да, окна.

– Как это заведение называется?

– «Плаза-Рай», – сказала Света.

– Почему бы по раю не прогуляться? – Соснин встал.

– Не заблудитесь! – подколол, напутствуя, Тима.

– И не поскользнитесь! – весело крикнула вдогонку Алиса.

Как скользко, как скользко… без коньков на отшлифованном льду. Кухонный ряд одурял экзотикой, ароматами. Индейцы из племени Навахо, не боясь расплавиться, жарили, парили, отбивали каменными молотками бизоньи стейки; китаец до сыта нажонглировался дуршлаком с лапшой и червями, взялся за змей, их, извивавшихся в последнем импульсе жизни, он виртуозно вспарывал узким, длинным и острым, как бритва, лезвием и, брызжа смехом из щёлок глаз, поблескивая жирными скулами, кидал за плечо, в кастрюлю. Искусство парижских этуалей было не столь наглядно, хотя Соснин не мог не заметить как в неправдоподобно-крупные зелёные оливки заталкивалась пахучая кашица. И чем-то шпиговали утку, в нечто, соблазнительно шипевшее на глубокой сковороде, улыбчивый колдун с седоватыми бачками и капельками пота над верхней губой подливал красное вино.

В душе моей запечатлён портрет одной прекрасной дамы… – голос Окуджавы доносился откуда-то с неба.

И куда-то ввысь, к стелянному небесному своду, уносилась лазерная реклама: «Хотите в карибский круиз на суперлайнере по системе «всё включено»? Хотите?! – в наших офисах – всё включено»; вдали горела синими буквами табличка: «выхода нет».

Рай в западне, рай в западне, – бормотал Соснин, медленно, осторожно скользя по зашлифованным до слепящего блеска плитам.

Тихоокеанские крабы, пахучий пар над котлом.

Уха казачья, окрошка.

Кухонные ниши различались глубиной, задняя стенка в иных нишах лишь слегка выгибалась, оставляя для показательной поварской сноровки минимум места. Так эскимосская кухня, где старуха в нерповом башлыке, надвинутом на слезящиеся глаза, и с трубкой в зубах предлагала дымившуюся оленью печень и подсоленные ломтики сырого моржового языка, с успехом уместилась бы в малометражной квартире. Иные, та же французская кухня, и уж тем паче – русская, к французской примыкавшая, уставленная горшками и ухватами, декорированная в фоновой перспективе под натуральный трактир с угловым бревенчатым венцом и восковыми половыми в косоворотках, обживали просторнейшие полукружия, глубина коих была пропорциональна роли той или иной кухни на гастрономической сцене мира… а! За мангалами, очагами с поленьями, влажными пышными горками пахучих трав, палицами для дробления мамалыги, подвешенными на цепочках рогами для винопитий и руководствами по их же пусканию в ход, доходчиво и ярко выписанными на клеёнках и гордыми стягами свисавшими с потолка, так вот, за всей этой серьёзнейшей мифологической пестротой в обрамлении лавровых кустов, занимавшей площадь, которая была вполне достойна вкусовой грузинской полифонии, и далее – за норвежским прилавком, на коем рыжебородые викинги в голубых блузах разделывали только-только выловленных лососей, – сверкал красно-жёлтыми огнями, зеркалами, толстыми латунными поручнями, шлемовидными абажурами бра и шарами-набалдашниками над высокими спинками кресел, очевидно, неподъёмных, если судить по квадратным сидениям из мраморных, с зелёными прожилками, плит, да-да, сверкавших и светившихся деталей убранства не перечислить – сверкал и светился за гигиеническими стёклами и надувными Мики Маусами гигантский, прямо-таки необозримый «Макдональдс», вмещавший и компьютеризованную кухню, и суверенный котлетный ресторан на ступенчатом возвышении, под завязку набитый, переплюнувший по площади…

– Внимание! – оповестил голос из поднебесья, – затруднён проезд по Владимирскому проспекту. Пробка от Графского переулка… на углу Стремянной улицы столкнулись две иномарки…

Поднял глаза.

Сверху уже лилась задорная песня Визбора… качнётся купол неба…

Да, площади кухонь и ресторанов – отменные, здесь всех гулящих обжор накормят… и главная скользкая райская площадь, названьице-то, «Плаза-Рай», подобрали с толстым намёком, простенько и со вкусом, – снова забормотал, обходя ярмарку кухонных тщеславий.

Но – не по себе делалось, не по себе.

Тут и там вспыхивали в светящихся розовых прямоугольниках синие буквы «выхода нет», а глаз напарывался на новые и новые нагромождения несуразностей из отглянцованных фасадов и перспектив, вдруг открывавшихся, тут же надо-не-надо деформировавшихся, сминавшихся цветистою суетой подсветок и умножавшихся стёклами, зеркалами, – наслоения теряющих и обретающих контуры разностильных деталей, чередования обескураживающих ракурсов, воспринимаемые на ходу, в движении, как ни странно это было для Соснина, нагнетали впечатление общей застылости, словно всякая отдельная частица сооружения-зрелища ещё, возможно, имела душу, но всё вместе, в целом, было бездушным; ступал по зеркально-зашлифованному мрамору, мёртвые отражения лишь благодаря шагам качались, разбивались на блики.