– А мандарины…

– Лучше марокканских?

– В зелёной кожуре, с кислинкой.

– Ночью на пляже, мама рассказывала, пили молодое вино из поллитровых стеклянных банок, которые от кабачковой икры оставались, в трёхлитровых банках у грузин с абхазами вино покупали, из поллитровых пили, и купались голые, и опять пили у костра, пограничники прогоняли с берега, прятались от них в роще и пили, пели… забыла их весёлую песню, задорную, немножко блатную… про какое-то райское местечко, про сказочный Марсель… там…

– Там девочки танцуют голые, а дамы в соболях?

– Да, да! – а воры носят фрак!

– Послушать маму, так на Пицунде, когда дожди заряжали, дикари на парочки разбивались, забирались в свои сарайчики с протекавшими крышами и – трахались, трахались, трахались, – Света взмахнула ресницами, блестящие, холодные прозрачно-серые прожектора ослепили Соснина, но успел увидеть огоньки, вспыхнувшие в блестящих прозрачно-серых глазах Алисы.

– Мокрый рай в шалашах.

– Почему в шалашах? «Трёх звёзд» не было?

– Даже и «двух звёзд» не было.

– Надоело в пятизвёздных бунгало трахаться, потянуло в сарайчики с дырявыми крышами, – глухо объявил, не поднимая головы, Тима; Света сделала каменное лицо, лишь брильянтовая подвесочка качнулась под мочкой уха, но Света, зло посмотрев на Тиму, всё-таки спросила. – Как пенистое молодое вино называлось?

– Маджари, – помог Соснин, – слетали бы в сентябре-октябре, когда давленый виноград забродит, попробовали бы.

– На Кавказе война, чеченцы взрывают, похищают, головы отрезают.

– Война? Из-за чего? – оживился Соснин.

– Не желаю говорить о войне! Вам самому-то не надоело? Только о чеченцах и слышишь, по телеку – сплошь взрывы, расстрелы.

– Ладно. Нынче попивают в своё удовольствие молодое винцо? В благословенных краях, там, где не воюют?

– В Лион летала на день «Божоле», на Новый Год по французскому винному календарю – упилась. Хмельное молодое вино, сортов не сосчитать, свой сорт в каждом баре, но ничего особенного, вино как вино.

– В Москве, Питере день «Божоле» в тот же день, что в Лионе, – Тима, погружённый в меню, не расставался со своими мыслями, чем-то всерьёз озабоченный, в болтовню вставлял лишь краткие, точные реплики.

– А за что вы пили вино из банок, тогда, на пляже? – спросила Алиса.

– За то, чтобы они сдохли!

– Кто – они?

– Это был обобщённый тост-ритуал. Подразумевались все, кто «держали и не пущали», все партийные вожди, все их опричники.

– Ну дождались, сдохли кремлёвские старички, опричники бизнесом занялись, что с того? Кому лучше стало? В «Старой Квартире», – не сдавалась Света, – у людей слёзы на глазах навёртывались, когда вспоминали… и как весело на целину ездили! Через всю-всю страну, романтичную песню в вагонах распевали, забыла название. Её не исполнят в мелодиях Золотого Века?

– «Сиреневый туман». Распевали не в плацкартных вагонах, на целину в теплушках везли, а Золотой Век к тому времени благополучно кончился.

– Тысяча лет прошла, – усмехнулся Тима, а перед взором Соснина пронеслись картины, которые, казалось, писались ещё вчера.

– Ну и память у вас, Илья Сергеевич! Так почему же…

– Коллективная аффектированность. Постаревшие дети самообмана в юность возвращались, вот и навёртывались на глазах слёзы. И ещё они по-детски удивлялись тому, что их юность вовсе не вылилась в вечный праздник, что в них, неумолимо дряхлеющих, опасно что-то меняется, жизнь убывает… прошлым умилялись, настоящее обвиняли в своих душевных бедах, понимаете?

– Со скрипом, – развёл руками Тима.

– Но ведь уникальная цивилизация рухнула, народ у разбитого корыта остался, – Света явно повторяла чьи-то слова.

– Зато свободу получили.

– Кому свобода эта нужна? – удивилась Алиса. – И не смотрите на меня так, я хоть и смахиваю на дурочку, спрашиваю серьёзно.

– Как кому? Всем. Свободой, не замечая, как воздухом, дышат.

– Свобода? Где вы-то её увидели?

– Разве не свободно, когда и куда хотите, летаете?

– Всё разрушено, разграблено. Думаете – ради свободы?

– Как же, ради свободы! – презрительно протянула Света, – не зря по телеку полицейским государством пугают. Вчера раздолбал всё и всех на круглом столе… ну как его, вальяжный, с дорогими кольцами, ну-у, этот, из Исламского Комитета.

Соснин молча пожал плечами, хотя понял о ком зашла речь.

– Вы-то, Илья Сергеевич, от гайдаровских реформ не пострадали? Долбаете, как молодой реформатор.

– У меня ни кубышки, ни сберкнижки, что мне, кроме цепей, терять? – сухо засмеялся, – те, кто считают потерянные деньги, не понимают, что потеряли фикцию, реальных денег ни у кого не было, так, бумажки. Ничего не было – ни товаров, ни денег.

– Толково, – похвалил глубину эконом-анализа Тима, – не по делу совок шумит, обратно в нищету для всех тянет. И многим газетчикам с телевизионщиками заказ дали назад тянуть.

– Кто заказал?

– Кому выгодно, те и заказали. Нарочно затягивают переходность, чтобы ни социализма, ни капитализма, чтобы в тени большущие косить деньги.

– И левая интеллигенция, ослеплённая идеальными абстракциями, как нанятая, шумит, клеймит, – откинулся на спинку стула Соснин, – левакам-идеалистам заведомо всё не так, а пора хотя бы научиться спокойно говорить, когда не затыкают рот.

– У нас теперь все левые, даже правые, все хотят у государства урвать и для отвода глаз за народ радеют, – объяснял Тима, опять уткнувшись в меню.

– Страна дураков! – сказала Света.

– Унгуров тоже левым заделался? – спросила Алиса.

– Левым патриотом-государственником. Два фонда Национальной Стратегии финасирует, леволиберальный и патриотический.

– И ты левачишь? – стряхнула волосы с глаз Алиса.

– Я что, с другой прилетел планеты?

– Тима Гарвардскую бизнес-школу окончил с отличием, – шепнула, коснувшись пахучей щекой, Алиса.

– А вы чем, пока по кругу ходите, занимаетесь? – не очень-то ловко вернула Соснина к больной привычке Света.

– Хожу, смотрю…

– Вы, Илья Сергеевич, извращенец какой-то, – хихикнула Алиса и торопливо зажала ладошкой рот.

– Смотрю? – переспросила Света, – это не занятие.

– Ну почему же, проникающий взгляд обновляет жизнь.

– Странно! Ходить и смотреть!

– Можно что-то изменить взглядом? Это, это, простите, пассивное донкихотство; резануло слух – её ли слова?

– Можно что-то внутри изменить, в себе.

– В вашем-то возрасте… – проронил и осёкся Тима.

– Зачем менять? Что за зуд? – подняла простодушно-бездонные глаза Алиса, – наслаждайтесь жизнью на всю катушку и будь что будет! Лучше любить, чем…

– Менять, любить – предназначение мужчины, вы ощущаете куда, направляя ваш путь, ткнул указующий божий перст? – вновь заговорив на чужом языке, взяла высокую ноту Света.

– Бог мой путь от меня скрывает!

– Бросьте аутистом прикидываться, притворяетесь неловким и нерешительным, а завсегдатаев посрамили, когда шар катнули, все в «Шаровне» на уши повставали… Тут запела Валечка про сиреневый туман, про полночную путеводную звезду, загоревшуюся над тамбуром, и тут же Света послала воздушный поцелуй кому-то из входивших в зал.

– А, мерзкий лево-патриотический тип, – скривилась Алиса, – лёгок на помине! И с новой причёсочкой!

Тима на миг напружинился, однако тут же, будто обрадовался достойному поводу покончить с тяжкими размышлениями, отложил французскую тетрадку меню, к удивлению Соснина вполне приветливо, даже приглашающе помахал, хотя зло кольнул взглядом Свету; на тиминых нежно-румяных скулах обозначились побелевшие желваки, чувствовалось, что Тима внутренне к чему-то решающе-важному приготовился; к чему?

– У него шефа испанского филиала с месяц тому пришили.

– Под Малагой. Вышел за калитку виллы и… за компанию аборигена-прохожего пристрелили, убрали свидетеля.

– И – шито-крыто, в телекамере наружки с приветом застыл только затылок киллера.

– Профессионально!