– Сейчас в Петербурге пятнадцать градусов тепла, идёт дождь, – послышалось из джипа, когда открылась дверца.
Как? Ярко светило солнце.
удивление, подвигнувшее на поступок, вполне осмысленный
На углу забора, опутанного сверху ржавой колючей проволокой, залепленного рекламками «Секса по телефону», афишами садомазохистского шоу в ресторане «Камелот», обновившем интерьер и меню, покосилась неприметная эмалированная табличка – Проспект Художников…
Как?!
Торопливо свернул за угол, обошёл неровный штабель рваных ржавых отопительных батарей; о, кривобокий, давно мозоливший глаза панельный утёс, это, оказывается, кое-как сохранившееся основание бывшего дома-угрозы? Вокруг валялись обломки панелей верхних этажей… и, похоже, давно валялись, многие уже скрывались под позднейшими наслоениями.
Две девочки выковыривали из земли какие-то черепки.
Быстро сосчитал оставшиеся в целости этажи – шесть! Вспомнилось, что и туман тогда, когда он, уходя, оглянулся, съел все этажи выше шестого. Окна были, в основном, заколочены досками, фанерой, листами пластика, но в нескольких – вразброс – блестели стёкла, виднелись занавеси.
Кинулся искать вход между приткнувшимися к шестиэтажному утёсу ларьками, увешанными гирляндами бананов и воблы, нашёл вход у кучи мусора, пустых ящиков, потянул за приваренную скобу железную дверь.
лучше поздно, чем никогда (перезахоронение)
Громыхнула дверь, окутала зловонная тьма.
Как тогда, – подумал Соснин и сам же себя поправил, – тогда была хоть тусклая лампочка, а вот сгущение вони… тут бы одни кошки не справились. Глаза привыкали, сверху всё же просачивался свет, только дневной… А-а-а, обручи, стягивавшие мусоропровод, лопнули, в бетонном стволе зияли рваные дыры, в них вываливался мусор; картофельные очистки, слизь целлофановых пакетов. Выше этажом на площадку выставили измазанную извёсткой спинку дивана; мутно-зеленоватая, как глубоководная медуза, трубка телевизора покоилась в углу, в пыли.
Растрескавшиеся стены лестницы в точном соответствии с рекомендациями Романа Романовича стягивали толстые железные накладки с болтами; на третьем этаже сечение накладок было чуть меньше, чем на втором, и чуть больше, чем на четвёртом, о, Роман Романович был дока в градациях крутящих усилий!
Покачиваясь, хватаясь за стены, чтобы удержаться на ногах, спускался пьяный щетинистый тип с кошёлкой. Дохнув вечным перегаром, упёрся в Соснина. – Вон, соседний дом-развалюху, такой же, как наш, снесли на х… всё расчищать хотят, гады… наш-то, думаешь, устоит? Под бульдозер лягу, не дам сносить. Кому охота на выселки?
Шестой этаж.
Место разлома наспех, на манер шалаша, наклонно зашили неструганными досками, накрыли толем. В толевом ковре вырезали оконце, на раму и ту поскупились – залепили прозрачной плёнкой, но так залепили, что и на теплицу места хватило, за низкой фанерной выгородочкой с тяжёлым замком висели между листьями огурцы; из оконца капало.
Хотел позвонить, но дверь как раз сама отворилась, за ней – ещё одна дверь, железная, как в противоатомном бомбоубежище, и медленно, едва пролезая в проём, выкатилась детская коляска. Соснин вынужденно попятился, за коляской вырос крупный, средних лет, мужчина в тёмных очках. Уши его затыкали чёрные пуговички, соединённые проводком.
С опаской навёл на Соснина тёмный стеклянный взгляд, втянул голову в плечи, набычился.
– Что надо?
– Я к…
– Что-что, к кому? – вынул пуговицу из уха.
– К Анне Витольдовне… точнее, конечно, к её родственникам, наследникам, если, конечно, они здесь ещё проживают. Вы случайно не её внук?
– Вы-то сами кто будете? – круглолицый, рыхлый, с грубым голосом, он повёл бликующими очками, освободил от затычки второе ухо; из пуговицы брызнула ритмичная музыка.
– Я к ней приходил, когда ваш дом затрещал, по жалобе, вернее, к Софье Николаевне, смертельно больной, а Анна Витольдовна за ней ухаживала, но это, кажется, давно было, очень давно… вообще-то я…
– Фамилию-то свою помните?
Соснин назвался.
Коляска медленно въехала обратно, откуда-то из глубины квартиры его позвали, и он очутился в тесной-тесной прихожей… всё то же, только переклеили бежевые клетчатые обои, сквозь открытую дверь в комнатку с косой железной накладкой на растрескавшейся стене увидел чешскую люстрочку с бахромой из тощеньких хрустальных висюлек, желтело пятно протечки на потолке.
Из кухни пахнуло пелёнками, вчерашним супом.
А стены-то голые, где…
Не успел Соснин освоиться, как ему опять пришлось выходить на лестницу, вдвоём в прихожей, учитывая габариты хозяина квартиры, было не уместиться.
– Столько лет прождали и вдруг о наследстве вспомнили? – уставился с подозрением, – я вас поначалу за бомжа принял, после кризиса много нечисти развелось, с неделю тому у соседки пенсию отобрали, – шумно дыша, торопливо передавал Соснину большой, пухлый, склеенный из обёрточной бумаги, конверт и толстенную книгу, – бабушка с большим приветом была, умирая, верила, что со дня на день придёте, всё для вас приготовила, просила хранить, говорила, придёте… ну-у, хорошо хоть не выкинул…
– Умирая? – очнувшись, переспросил.
– Долго тянулось, перелом бедра, шейки… пролежни, вонь, я, – показал на конверт и книгу, – и тогда, и потом натыкался и вспоминал, места-то не хватает, сами видите. И кто напридумывал такие клетушки? Что ж, пришли, так берите, лучше поздно, чем никогда, – подёргивал коляску, укачивал разоравшегося младенца.
Что же я банку-то с облепиховым маслом… – упало сердце, вслух промямлил. – Тут акварели, картинки были, я их, пока пили чай, разглядывал.
– Их вам не завещали! – грубо отрезав, хозяин дома всё-таки слегка смягчил тон, – да и когда это было, вспомнили! Всё коллекционеры растащили: кто купил по-дешёвке, кому картинки даром достались, мебель почти всю на помойку выкинули, снаружи – дорогого вида, а так… – и пожаловался. – Настенный коврик был, гобелен, говорили, ценный, но жена глянула, когда Софья Николаевна умерла, нет, след только на обоях… спёрли, наверное.
Прокололи миллионы мелких-мелких иголочек, но сдержал позыв к признанию-покаянию, скорчил сочувственную мину.
– Извините, мне некогда чаи распивать, с ребёнком надо гулять, пока вниз стащишь коляску, потом поднимешь по тёмной лестнице…
– А это…
– Нет, это внучка моя. И опять подозрительно глянул.
Девочка засопела, затихла. Спускались молча, под его шумное, с прихрапыванием, дыхание. Не слишком любезный, наново закупорил уши, этот жест, очевидно, обозначил ускоренное прощание – он спешил.
Соснин помогал приподымать коляску, чтобы не прыгала по ступеням, потяжелевшая сумка сползала с плеча, била по ноге. Наконец-то выбрались на свет божий.
На свету, присев на одном из свеженапиленных дубовых чурбаков, которыми предприимчивый шашлычник меблировал земляную площадку перед заманчиво дымившим ларьком, захотел, наконец, собраться с мыслями и рассмотреть дождавшееся его наследство. Ну, тяжёлая книга, как и думал, «Die Traumdeutung», только её ему не хватало вдобавок к пудовому отчёту Адренасяна! Конверт заполняли итальянские дядины письма к Софье Николаевне, частично уже прочтённые, и фотографии; вытащил самую большую, коричневую, с размытыми краями, ту, что показывали по телевидению… усмехнулся, – три балерины и незнакомец, приходившийся ему дядей, упокоились теперь в его сумке.
Едкий дымок, разрываемый в клочья ветром. Выползающий из-за ларька трухлявый, тут и там подпёртый забор с рекламой шин Пирелли, дождевой затёк, на котором обжилось бугристое семейство древесных грибов; над коньком ларька загорался и гас, загорался и гас круглосуточный жёлтый неон: «Guinness».
Две доски качнулись на верхних гвоздях, как на шарнирах, в щель друг за дружкой сноровисто пролезли жёлтая и красная каски.
