– Мало, что «евроремонт» насмарку, «Большой Ларёк» заслоняет козырьком небо, так дубы пилят! Чем дышать будем?

– И приструнить некому…

– Деды наши сажали, поливали, растили…

– Ироды сущие! И не слушают… не за понюшку табаку, надо думать…

Второй ствол повалили, по-быстрому отрезали ещё качавшиеся от удара, ещё казавшиеся упруго-живыми ветки.

Поверженный исполин с твёрдой чёрной корой, мхом в морщинках, тёмно-зелёными бархатистыми лишаями; в ворохах сепиевых листьев шуршаще закопошились, собирая жёлуди, дети.

– Ну чего, суки, довольны? Чтобы проехать и такое… Ну, суки, з….и, но дождётесь, дождётесь, – не утихал автомеханик.

– Несмотря на жестокий системный кризис наш банк счёл своим духовным долгом, а вы… – спокойно и уверенно, с чувством собственной правоты, объяснялся худенький веснущатый бригадир в салатном комбинезоне, – да, мы на условиях благотворительности везём по заданию Правления Банка годовалые вишнёвые саженцы, да, прямо из питомника, там, – махнул рукой, – посадим вишнёвый сад. Для вас стараемся, такая красота будет, а кузов такой широкий оттого, что саженцев много.

Автомеханик, успокаиваясь, вскочил на колесо, заглянул для порядка в кузов, удовлетворённо кивнул.

– Они трухлявые были, старые, только название, что дубы, – задумчиво согласилась с потерей кислорода толстуха в коротких брюках, с боксёром на поводке.

– Сами бы дубы повалились на головы, прихлопнули бы кого, так похуже было бы, – загалдела редеющая толпа.

Салатный грузовик с позолоченной омегой над радиатором, осторожно лавируя среди каменных осыпей, продолжил свой благотворительный путь.

– Раньше деревья ранней весной сажали и поздней осенью, теперь и сажают, и спиливают, когда захотят, – утыкаясь в газету «Третьего дня», отрешённо сказал старик и глухо принялся вслух читать, шевеля губами, будто бы по слогам, – в Лондон вылетает делегация Государственной Думы. После переговоров с британскими парламентариями, беседы с наследником Престола, депутаты и советники делегации посетят полуфинальные и финальные игры Уимблдонского турнира, которому патронируют члены королевской фамилии…

Уимблдон бывает в начале лета, – с досадой вспомнил Соснин, глядя на сепиевые горы дубовых листьев.

– Илюша, здравствуйте, очень рад! – приветствовал Нешердяев, – сколько лет, сколько зим!

Опешил – Виталий Валентинович? И, конечно, великолепен.

В белых шортах, бежевой тенниске с фирменно-зелёным, взметнувшим хвост, крокодильчиком над нагрудным кармашком; козырёк синей жокейской шапочки отбрасывал на глаза приятную тень… из спортивной, с пумой в прыжке, сумки, висевшей на плече, торчала теннисная ракетка. От него, обманувшего время, повеяло свежестью, располагающей к себе здоровой силой – лёгкий загар, стройно-мускулистые ноги, отлично растянутые мышцы, угадывался под натуральным хлопком тенниски и каменный брюшной пресс.

– Я с корта, поиграли отлично! – протянул сильную и изящную руку Виталий Валентинович, – вполне сносные оборудовали площадки, – обернулся, показал в сторону, откуда доносились смачные, тугие удары, где взлетали высоко над кучами битого кирпича мячи. Взглянул на тяжёлую сумку, оттягивавшую плечо Соснина, – тоже на корт? Одиночную сыграете или микс?

Соснин покачал головой.

– Выглядите неважно, переутомились?

Соснин кивнул.

– О, здесь и прогуляться можно отлично, – радостно кивнул в манящую перспективу прелестной улочки со стрижеными кустами и розово-фиолетовым бордюром из флоксов, идеально выписанной на огромном щите, с мечтательной улыбочкой склонил голову, положил в рот мятную жевательную подушечку, – здесь много очаровательнейших уголков, вот, посмотрите, Илюша, прямо-таки Поленовский дворик, не правда ли? – землянки с фигурными, разновысокими, как многодетное семейство опят, трубами обступали парившее, недавнего разлива, озерцо, его при желании можно было принять за пруд, – тут, правда, вынужденно пару древних дубов спилили, под развесистой сенью было так уютно, спокойно, однако годы летят, наши годы летят, летят, да, пора, пробил срок.

– Зато вишнёвый сад будет, – смягчил нешердяевскую печаль Соснин.

– О, отличная идея, отличная, недавно в Вашингтоне любовался цветением священных вишен, высаженных благодарными американцам японцами, и у нас священный сад зацветёт, для нас, прямых наследников классиков, – священный, это духовный наш долг, Илюша, стать на своей земле заботливыми садовниками спасительной красоты… о, горькое время минуло, мы кризис пережили и с колен поднимаемся! Да, «Большой Ларёк», низкий поклон ему за преобразования, теснит старину, но не мы ли с вами, Илюша, готовили размах свободного творчества, приближались в гордых мечтах своих к бессмертным шедеврам, чтобы превзойти их? О, поступь нового только усиливает очарование, – восторженно огляделся, блеснул из-под козырька шапочки небесной голубизной зрачков, – вы, кстати, не соавторствуете ли в дерзкой затее? Не припомню, ей богу, не припомню других примеров столь новаторского перекрытия торгово-развлекательного комплекса большущим пролётом! А вы, Илюша, переутомились, явно переутомились. Творчество изматывает, как болезнь, изматывает… вы бледный такой, вам надо активно отдыхать, надо побольше двигаться.

Разложив костерки, в двух уродливых котлах чумазые черти варили битум… ад?

Щебёнка. Щебёнка на кривой обочине, ну да! – не увидел при дневном свете вновь пробиваемую дорогу? В разъезженные кривые колеи, заполненные водой, наспех ссыпали песок. Из грузовика с откинутым задним бортом толстые румяные гренадёрши в оранжевых жилетах и огромных ботинках сбрасывали в лужу совковыми лопатами крупчатый горячий асфальт… шипение, пар… наезжал каток.

– Где вы пропадали, Илюша? Тут недавно Шанский Анатолий Львович пожаловал в родные пенаты, прелюбопытную прочёл лекцию, все пришли, весь, как нынче уверяют справочники с телефонными книгами, Петербург, вас что-то не видно было… да, прелюбопытная, с модным душком сенсации, получилась лекция, так сказать, взгляд извне, из Парижа. Вы, наверное, за границей где-то застряли? Сейчас все ездят, летают, туда и обратно, туда и…

Сожалея, Соснин качнул головой.

– Вообще-то лекция была так себе, – успокоил Нешердяев, – по обыкновению своему Анатолий Львович многое, очень многое, притянул для красного словца за уши, где-то перегнул палку, – тронул за рукав, – вам, Илюша, помнится, неприятности выпали с той злополучной, ночью рухнувшей башней, неужто и теперь гнетёт что-то, коли вид такой озабоченный? Может словечко перед Владиленом Тимофеевичем замолвить, а? Нынче, правда, я улетаю с делегацией Госдумы поболеть, поддержать наших на Уимблдоне, это – юбилейный турнир, намечен приём у принца Чарльза за чаем с клубникой. Затем – опять в воздух! Вы не приглашены на лиссабонскую презентацию проектов «Голден-Палас-Отеля» и «Плазы-Рая»? Обидно. Но по возвращении непременно свяжусь с Филозовым, хотя его поймать трудно, за его-то перелётами и вовсе не уследить, туда и обратно, с самолёта на самолёт, но непременно свяжусь, идёт? А если раньше меня с ним увидитесь, непременно кланяйтесь, и супруге его поклон.

Соснин кивнул, чтобы поскорей…

И Нешердяев спешил, ох, столько дел до отлёта! Участливо плеснул в глаза Соснина ясной голубизной, с облегчением распрощался.

Автомеханик сделал несколько жадных затяжек, зло глянул на рекламу шин Пирелли и отшвырнул окурок – отлавливал клиентов у колышка со стрелкой, указателя поворота к норе, где дёшево вулканизировались шины, выравнивались валы. Отловил! – тяжёлый чёрно-блестящий джип свернул, попёр по колдобинам, объезжая сползшие к кривой дороге руинные камни, могучие дубовые пни со свежими срезами.

Ищите, ищите мой голос… – едва слышно неслась певучая мольба из-за забора.

Осматриваясь, Соснин сосчитал свои упущения: проморгал дату на газете «Третьего дня», которую читал старик в соломенной шляпе, не спросил у Нешердяева о причине сезонной неувязки с началом юбилейного Уимблдона, не заглянул в зеркальце у кабины асфальтовоза. И некого спросить число, год – у редких торопливых прохожих, державших в руках откупоренные бутылки пива или минеральной воды, были заткнуты уши пробками-пуговичками, у иных пробочки в ушах были крохотными, почти невидимыми, казалось, проводок через ухо непосредственно подключался к мозгу, многие оживлённо разговаривали сами с собой, у одного, правда, Соснин заметил прицепленный к воротнику куртки маленький микрофон. Зачем раз за разом возвращался на это место? – бугорок, с которого обозревал окрестности, погреб-бункер, в нём, за щелевидными чистенькими окошками, по-прежнему молились ли, колдовали у небесно-синих экранов аккуратные молодые люди, в синеве витали…