– Григорий Алексеевич, готовы ли вы возглавить антикризисное правительство?
– К вашему вопросу уместно будет вернуться после осуждения Президентом преступного курса…
Вбегает, оскальзываясь, красная каска.
«Скандалы Недели» (прямое включение! прямое включение! прямое включение!)
– Русские бегут! – мы получили эксклюзивные кадры итальянского телевидения из Венеции, смотрите, смотрите, вы увидите эти кадры первыми: флотилия вапоретто… один за другим вапоретто торопливо швартуются у Словенской набережной… спрыгивающие, бегущие, догоняющие и перегоняющие неуклюжего крокодила Гену… бегущие вдоль бесконечной синей цепочки биотуалетов Ванецкий, Козаковский, Губерман… бегущий через Пьяццетту, распугивая голубей, Кобзон…
– Зразы закончились!
И ценник погас на табло с жёлто-зелёной бескрайней пампой… не стало аргентинской говядины.
– Я тоже не удивлён, коррумпированный режим, опозоривший саму идею демократии, упрямо вёл экономику к системному кризису, а великую страну к краху, пришла расплата в образе разгневанных шахтёров, которые уже на площади перед… – бархатно вещал в аэропорту, спустившись по трапу, Мухаммедханов. И кого-то в редакции «Версий» отчитывал за пассивность по мобильному телефону.
– Минуточку, – задохнулся репортёр, – мне кричит в наушники режиссёр, горит Останкинская телебашня! Да, беда не приходит одна…
Мухаммедханов засиял, будто б озарённый очищающим от скверны пожаром… – Кому выгодно? Вспомните поджог Рейхстага!
Театрально нагнетая волнение, Мухаммедханов медленно доставал «Данхилл» с золотой каёмкой.
– Зразы закончились! Зразы закончились! Зра… – оборвалась плёнка.
Пока Мухаммедханов закуривал, запел сбоку Гребенщиков: золотой орёл небесный, чей так светел взор незабываемый…
Мужичонка с полной корзинкой замороженных зраз, последние ухватил. С чувством исполненного долга, запихивал добычу в сумку.
Жёлтая каска, которой ни шиша не досталось.
Белоусый краснолицый старик с затравленными глазами, дрожащими губами; потерял соломенную шляпу?
Соснин прислушался… с прозрачными воротами и яркою звездой… щёлк, щёлк… гасли экраны… щёлк.
– Меня обнадёживают крах торгового монстра, праведный гнев шахтёров, мы, как континент духа, получили шанс остановиться, оглянуться, сосредоточиться… системный кризис? Крах системы рыночного хозяйства?! Это при Сталине была система, жестокая, но справедливая… – Роханов-Ужинов заходился в руладах злости. – И обнадёживает крах торгового монстра потому, прежде всего, что даёт нам мощный стимул систему ту возродить! Под трибунал их, за бесценок отдавших японцам нашу гордость, забойный цех, – под трибунал, под беспощадный трибунал народа! Роханова-Ужинова встречала с иконками, кроваво-красными георгинами и чёрно-жёлтыми флажками кучка восторженных евразийцев и евразиек. Они ещё не знали о превращении ненавистной телебашни в горящий факел… вот ликовали бы, если б знали!
– Если «Большому Ларьку» удастся консолидировать пакеты акций, привлечь новых инвесторов, то возникнет вполне перспективная конфигурация… да, «Самсон» расколется, забойный цех для него потерян, однако нет худа без добра, грядёт очищение, ибо нам уже не отмахнуться от критериев прозрачного бизнеса, – возбуждённый Эккер в ворсистом тёмном костюме компетентно объяснял, объяснял; крах «Самсон»-«Самсунг» сделал его знаменитым, незаменимым… пробил звёздный час?
– Вас, Матвей Геннадиевич, обвиняют в том, что вы своими высказываниями за круглым столом аналитиков на Лидо спровоцировали обвал… многих покоробила неэтичность вашего поведения, ведь именно «Большой Ларёк» спонсировал политико-экономическую дискуссию, на которой… и номер пятизвёздной венецианской гостиницы, да ещё в дни карнавала, стоит…
– Я – русский интеллигент, это дорогого стоит, учтите! И я – гражданин великой страны, где свобода слова, несмотря на прискорбные попытки её урезать, закреплена конституционно! Истину не перекупить никакими щедротами «Большого Ларька»! Я независимый журналист, не наложница, мой долг – информировать о реальном положении компаний, информация самоценна, понимаете? Пусть рухнет мир, но восторжествует истина! Я горжусь, что не хулил, но просвещал… – звенел благородным металлом голос, а сам Эккер скукоживался, его пронзали, как длинные ножи, светящиеся жёлтые полосы…
– Внимание, внимание, наш передатчик сгорел на телебашне, мы переключаемся на резервный… просим нас извинить…
– В наше трудное время и одно неосторожное слово может накликать…
– Если бы «Самсон»-«Самсунг» не строил социализм при капитализме, не снимал фильм о декадентском танцовщике и из-за роста непрофильных затрат не утонул в долгах, никакие слова, самые откровенные… – эккеровский голосок бесстрашно вещал из пепельной мути и световых разрядов.
Прилетел и драматург‑новатор, лауреат с главным призом, увесистой «Золотой Маской» в руках – не поместилась в дорожной сумке. За ним – номинанты-неудачники, отягощённые утешительными призами – фирменными синенькими пивными бочоночками от «Балтики».
– К счастью наш канал не арендовал площадку для передатчика на злополучной башне, наш кабель не повреждён… – На кого опереться, на кого надеяться в это трудное время? – тесня поклонниц с бледными розами, которые облепили кумира, домогалась грудастая распорядительница литературных премий.
– Видите ли, у юной российской демократии комплекс гоголевской невесты, никакая надежда, никакая опора…
– Что же делать? Как теперь, после того, что стряслось, выживать культуре?
– Сменить любимое блюдо, – отшучивался лауреат.
Покачнувшись, хватается за дверной косяк. К Тригорину кидается Аркадина.
Тригорин: голова закружилась. Сейчас… сейчас пройдёт.
Аркадина: тебе не нужно было туда ходить. Ну что он?
Тригорин вяло: лежит на зелёном ковре. И всюду кровь…
Шамраев видит, что Дорн пьёт вино, и тоже наливает себе: да, судьба-индейка. Какого, спрашивается, рожна нужно было? Мечтал стать писателем. Стал. Вот и деньги стали из журналов присылать. Теперь, поди, и вовсе в моду войдёт. Самоубийство – это романтично. Книжки станут хорошо продаваться. И ведь всё вам, голубушка Ирина Николаевна, вы – единственная наследница.
Аркадина: оставьте, как вы можете в такую минуту… – смотрит на закрытую дверь. Это, должно быть, невыносимо – красное на зелёном. Почему ему непременно нужно было стреляться на зелёном ковре? Всю жизнь – претенциозность и безвкусие.
Шамраев: ковёр, между прочим, персидский, тончайшей работы. А кровь потом не отмоешь… Лучшие моющие средства, лучшие моющие средства, – побежала строка… наш факс… телефон… напоминаем, в связи с отказом холдингу «Тревожная молодость» в финансовой поддержке, программа «Старый Телефон» снята с эфира… Сообщаем о положении на оптовых рынках, запасы гречневой крупы и риса тают, по-прежнему круто растёт доллар… – А всё-таки позвольте я распоряжусь… Как-то не по-христиански. Мы тут разговариваем, а он там на полу лежит. Да и ковёр надо поскорее крахмалом присыпать. А после холодной водой… щёлк, щёлк.
Дорн властно: пусть лежит, как лежит. И входить больше не нужно. Посылайте за исправником, Илья Афанасьевич. Господин Треплев не застрелился. Это вам первая новость.
Маша, обернувшись, хрипло: жив?!
Аркадина хватается рукой за сердце. Тригорин ошеломлённо качает головой. Медведенко нервно поправляет очки. Сорин распрямляется в кресле. Полина Андреевна роняет пузырёк с каплями. Шамраев крестится.
Аркадина: а как же мозги на стенке?
Дорн: Константин Гаврилович мёртв. Только он не застрелился. Его убили.
