Слепило солнце, Манн тихонечко насвистывал «Тёмную ночь».
Соснин опустил жёсткий кожаный козырёк.
– Прошлое – аккумулятор образов, – помолчав, добавил Набоков, – щедрый хаос, из которого гений воспоминаний волен выбирать всё, что заблагорассудится.
Соснин выровнял козырёк.
– Теряя память, теряешь бессмертие, – продекламировал Набоков и усмехнулся, – для меня чересчур красиво сказано, это – свидетельствую – слова Ван Вина.
И смотрел не на выраставший шпиль, смотрел в торчавшее из бока машины зеркальце, в котором…
Назад убегали знакомые фасады, вывески с рекламами, фонари, успевавшие склеиться у латунного обреза в серо-сизую зыбкую панораму.
Склеиться, чтобы – исчезнуть.
– Частенько я возвращался в сумеречные блуждания отрочества. Разнообразные зодческие призраки плавали в лиловой слякоти…
– Ирония, тем паче пародия обесценивают творчество в глазах моралиста, но… это не насмешка над жизнью, нет, – Манн всматривался в силуэтно надвигавшуюся гранитную громадину дома Вавельберга и, чтобы получше рассмотреть её против солнца, ткнул в какую-то кнопку, включил фары, – пародийность здесь сквозит высоким безумием.
– Мало ему сумасшедших в своей семейке, так ещё…
– Формы, образы города, – пропустил мимо ушей злую реплику Манн, плеснул снова южной горячностью тёмных глаз, полыхнувших на бескровном лице, – формы, образы изумляют, пародийность, достигая меня откуда-то из глубины образа, внезапно вмешивается в устоявшиеся мысли, чувства – солнечная мощь Рима, пестрота и театрализованная лёгкость Венеции выворачиваются наизнанку! Разве новоявленный Дворец Дожей из дымчато-чёрных рваных гранитных глыб отдаёт подражанием? И стройная, но силуэтно-тёмная полукруглая колоннада, которую мы недавно проехали, разве не переигрывает на свой неповторимый лад берниниевскую тему?
– На сей раз герр-нобелевец не далёк от истины, зодческие петербургские призраки действительно осмелились потревожить вечный сон римских и венецианских банальностей. Почему банальностей? Да потому хотя бы, что века почтительного европейского подражательства, плодившие копии, превращали в банальности оригиналы, – Набоков со строгой насмешливостью поверх очков глянул на Соснина, – вы тоже, как и наш доблестный сентиментальный герр, дублёр Гёте, без ума от образцовых дворцов и церквей Италии? А для меня там чересчур много искусства, там я себе не нахожу места.
– По-отдельности всё серьёзно, значительно, даже многозначительно, но вкупе… не хитрая ли игривость высшего замысла пронизывает обманчиво-знакомые формы? Нечто подобное тому, что я вижу здесь, я замечательно описал применительно к роману, моё высказывание заслуживает точного воспроизведения, абсолютно точного! – нетерпеливо сжал сигнальную грушу, грум подал раскрытый на нужной странице том.
– Вот, пожалуйста: иные игровые пассажи могут производить впечатление фиглярства и озорства, но это и идёт от чувства раскованности, роман на своей вершине всё может.
перебранка в пробке, спасение
– И новой символикой пропитывается любой эпизод, любая деталь…
– Мне отвратительна символика с её спекулятивными толкованиями…
Лимузин увязал в потоке – зажатый с боков двумя автобусами, уткнувшийся носом в тупую корму троллейбуса. Сзади – так ощущают спиною сверлящий взгляд – сзади победно наседала асфальтово-серая «Волга».
Вдоль позвоночника заструился холодный пот.
И сделалось душно-душно, испугался – вот-вот стошнит. И вспомнил несчастного, задохнувшегося в метро; наваливался кошмар тесноты, закупоренности.
– …и что бы ни вытворяло искусство – самые серьёзные, самые страшные произведения поражал вирус игры как нервной системы творчества, которое норовило обратить сложности мира в забаву художника…
Соснину сделалось совсем худо, задыхаясь, с открытым ртом, машинально повернулся за сочувствием к Манну.
– Увы, дружочек, в художнике человеческое вторично…
– Великие гуманисты так скучны, скучны и подробны, ещё бы, – хмыкнул Набоков, – повторяясь-заговариваясь, они самовлюблённо излагают трюизмы.
– Не бойтесь запускать руки в чужие книги! Если одолевают свежие мысли, образы, а композиция оригинальна, я считаю своим писательским долгом вводить во вновь нарождающееся произведение уже вживлённые в сознание культурные возбудители.
– Презираю.
– Отвечу словами Гёте: «всё, что у меня – моё! А взял ли я это из жизни или из книги, безразлично. Вопрос лишь в том, хорошо ли у меня получилось».
– Да, все великие классики – мелкие плагиаторы. Удивительно ли, что наш блаженный человеколюбивый Манн, простите за неизбежную тавтологию, силясь перещеголять когорту своих вальяжно-важных учителей, возглавляемых Гёте, и вовсе полагает откровенный плагиат доблестью? Прикарманивает не только мысли, слова, но и…
– Голословное обвинение!
– Zum Baispiel? Из моего камерного – чёрного, тонкого – романа похищен был бедолага Кречмар, отнюдь не блестящий знаток живописи, отличавшийся заиканием, – спустя годы заика-Кречмар уже подвизался музыкальным лектором в монументальнейшей поделке маститого гуманиста.
– Всего лишь курьёзное совпадение! Не ожидал столь постыдной мелочности! Куда подевалась воспетая русскими классиками широта, душевная щедрость?!
Рубашка прилипала к спине… Лимузин всё ещё зажимали железными жёлтыми бортами автобусы, но один, тот, что справа, неожиданно подался вперёд, поехал быстрее, ещё быстрее, и Соснин, по наитию крутанувший руль вправо, резко бросил лимузин за ним в освободившийся правый ряд, и автобус рванул, и Соснин надавил педаль газа, рванул за ним, место лимузина слева, тоже рванув, заняла «Волга» преследователей, которая упёрлась в зад троллейбуса, и Соснин, чудесно покончивший с позывами тошноты, опрометчиво не побоявшийся опознания, разоблачения, лихо подмигнул перекошенному бессильной злобой штатскому коротышке-искусствоведу со смоляной бородкой и дегтярными глазками-капельками в тёмных кругах, который нервно теребил цепочку брелка, – ещё бы, прозевал манёвр, собственная торопливость загнала его в тупик. Соснин, ведомый автобусом, вопреки писаным дорожным приличиям заложил из крайнего правого ряда эффектный – раллисты-чемпионы, увидев, сдохли б от зависти – вираж налево, проскочил перед носом оцепенелого от невиданной наглости регулировщика с полосатой палкой, оставляя позади россиевскую арку, с возбуждающим шуршанием шин вылетел на…
И, вылетая, лихо выключил фары.
мимо дипломатического обеда
– Наконец-то, Большая Морская?!
– Нет, Герцена.
– Нежданное торжество прогресса, звонарь одолевает цареубийц…
Случайно глянув в перспективку Кирпичного переулка, Манн зашептал: в воображении не укладывается – у Дворца Дожей железная и ржавая крыша? И утомлённо замолк; скрестил руки на груди, опустил подрагивавшие веки.
– «Фрукты-овощи»! Какими же гибридами, выпестованными безвестным Мичуриным, лакомятся за этой невзрачной дверью?
– Гнилыми картошкой, капустой, консервированным компотом, – улизнув от погони, сбавлял скорость Соснин, и ба-а! – заметил в окне над вывеской, продублированной буквенной вязью из тонких стеклянных трубочек для неона… Окно было открыто, на подоконнике лежали, по пояса высунувшись наружу, маша руками, консул США по культуре, белобрысый, с острым восковым носиком под большими роговыми очками Джейк, его жена, розовощёкая веснущатая рыжеволосая толстушка-Норма: супружеская пара, рискуя вывалиться, в четыре руки выписывала приглашающие энергичные жесты, дабы заполучить к обеду редчайших гостей, попотчевать литературных знаменитостей первой величины, а вольнонаёмная кухарка Глаша в лейтенантских погонах и узорчато-крахмальном, как театральная снежинка, кокошнике, подкарауливала внизу, у парадного входа в выпиравший солнечно-теневым углом грязно-зелёный дом, рядышком с консульской машиной со звёздно-полосатым флажком; приторно улыбаясь свекольным ртом, покачиваясь на шпильках, Глаша держала-протягивала жостовский поднос с хлебом-солью – румяным караваем и полной берестяной солонкой на льняном полотенце.
