Потом что-то закричали, захлопали в ладоши, ударил туш, и Ваганов увидел, как по лестнице подымается смущенная пара — она в белом, он в черном…
«Вот оно что, — думал Ваганов. — Смотри-ка…»
Он сидел, пил пиво и глядел, как началось в другом зале празднество, все там смеялись, легки были сердцем, лилось шампанское, кричали: «Горько!»
В сознании у Ваганова что-то прояснилось, волнующее, ноющее чувство подымалось из груди в голову, заполняло ее, расширяло… Ему хотелось пойти поцеловать невесте руку, поздравить молодых с законным браком. Думалось, что у них, конечно, все по-настоящему, он от чистого сердца желает им счастья, много-много детей…
И тут кто-то знакомым, родным голосом сказал ему:
— Митя…
Он оглянулся и увидел, что рядом с ним стоит Лена и смотрит на него какими-то незнакомыми ему, странными глазами.
— Митя… — повторила она.
И устало присела с ним рядом, положив как бы враз потяжелевшие руки на стол, и протяжно вздохнула.
А он, как будто даже и не удивившись, начал говорить. И говорил, не останавливаясь, умно, глупо, путано, ясно, зло, добро, обидно, лестно, влюбленно… Она слушала, смотрела на него, гладила ему руку и думала; она смотрела на него, словно впервые видя этого человека, как бы открывая его для себя… Глаза у нее лихорадочно блестели; он не знал еще, что всю ночь она не спала и тоже думала, думала, надеясь и устрашаясь. Это было в первый раз, что он не ночевал дома. И столько, сколько она передумала о нем и о себе в эту ночь, она еще никогда не думала… Она слушала, смотрела на него, верила и не верила, гладила ему руку…
— Митя, — изредка повторяла она. — Митя…
И потом, много позже, им было уже все понятно, когда она тихо прошептала:
— Родной. Глупый…
СВАДЬБА
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Томка свернула за угол, шла разозленная, смотрела себе под ноги и тут — на тебе! — столкнулась с Ипатьевым. С «Ипашкой», как она его раньше называла — и ласково, и насмешливо, и зло, в зависимости от случая. Увидеть его теперь она не ожидала, забыла даже думать о нем — мало ли в жизни было, да сплыло, и вот — опять дороги пересеклись.
— Ну, явился не запылился! — усмехнулась она, осмотрев Ипашку с головы до ног. — Чего приехал-то?
Гена Ипатьев недавно уволился из армии в запас, стоял перед Томкой в полевой солдатской форме, в сапогах, с небольшим чемоданом в руках.
— Решил попроведать. Не чужие все же…
— Родственник нашелся! Ну держи хоть сетку, что ли. А то стоишь… — Она протянула ему сетку с продуктами, ручка сетки туго и режуще вошла в его ладонь.
— На неделю закупаешь? — кивнул он.
— На год. — Она еще раз внимательно оглядела его, будто убеждаясь, что Ипашка, как и она, не застыл во времени — менялся там, в далеких своих краях, на охране государственных границ Отчизны. До этого, сколько она помнила его еще по школе, что-то он не очень был силен в иронии. — Да, впрок запасаюсь, — сказала она, — чтоб таких, как ты, субчиков спокойно ждать по два года…
— Ждала меня?
— Спешила-падала.
— А почему на письма перестала отвечать?
— Слушай, ты откуда взялся такой? Поезжай, куда едешь, там тебе все расскажут.
— Еще поеду, успеется.
Она остановилась около подъезда, мимо них прошли трое парней, один из них, приложив два пальца к клетчатой фуражке, усмешливо, но по-свойски сказал: «Томик, привет военному арьергарду!» — на что Томка, не задумываясь, бросила в ответ:
— Иди-топай куда подальше, приветчик!
— Гражданские товарищи? — спросил Ипатьев почти серьезно.
— Чего?
— Я говорю, твои товарищи по гражданке?
— Это вас таким манерам обучили? Ох-хо-хо… — Она с жалостливой насмешливостью взглянула на Ипашку и покачала головой. — Ну да ладно, делать нечего, пошли уж ко мне в гости… Только предупреждаю: без соплей чтоб. Понял?
— Без каких соплей?
— А без таких. Заведешь там то да се. Трали-вали, тары-бары… Я давно уже не та. Я теперь укусить могу. Понял?
— Ну, даешь! — искренне удивился Гена Ипатьев и зашагал следом за Томкой по лестнице на третий этаж. Свет в подъезде был тусклый, Ипатьев споткнулся, полетел вперед, головой в Томку.
— Эх ты, Аника-воин! Ну-ка, давай руку.
Томка забрала у него чемодан, а свободной рукой взяла его за левое запястье. Ипатьев почувствовал, что ладонь у Томки стала шершавой и твердой, а года два назад, он помнит, была вялая, такая, совсем девичья, мягкая.
— Ты где мой адрес-то взял? — спросила она, открывая дверь.
— Мать написала.
— Проворонил ты меня со своей армией. Так что зря старался — искал. — Томка поставила чемодан на стул в коридоре, перехватила у Ипатьева сетку. — Сапоги можешь не снимать. И вообще — глаза особо не таращь: у меня жизнь бьет ключом. Живем — не тужим, лишь бы день был наш.
— Ясно. — Ипатьев потихоньку осматривался в квартире. Коридор, кухня, комната. Окурки, бутылки, немытая посуда, смятые рубахи, белье в куче.
— Понял про меня что-нибудь? — усмехнулась она.
— Кое-что понял, — сказал он.
— А ты о любви размечтался! — зло рассмеялась Томка. — Эх, котята вы, котята, смотри теперь — узнавай жизнь…
— У тебя сесть-то где можно?
— А где хочешь, там и садись. Не барин. Демобилизованный солдат.
— Это верно. — Ипатьев присел на стул и, не зная, куда девать ноги — сидит как-никак прямо в сапогах посреди квартиры, — невольно скрипел новыми сапогами.
— Что, «костюмчик новенький, колесики со скрипом»?..
— Чего? — не понял Ипатьев.
— Я говорю, песня есть такая. Грустная песня. — Томка вышла из кухни и, навалившись плечом на косяк, смотрела на Ипатьева тяжелым сосредоточенным взглядом, но будто и не видела его, а заглядывала куда-то в себя, глубоко внутрь.
— Не знаю такой песни, — сказал Гена Ипатьев.
— Ты чего приехал-то? В самом деле? — словно очнулась Томка. — Ну-ка, пойдем в кухню, расскажешь про свое житье-бытье. А то расселся тут, молчит… Тоже мне воин. — На кухне Томка зашумела кой-какой посудой, а из увесистой сетки достала несколько крупных, с добрый мужской кулак, помидорин, слегка ополоснула под краном и крупно нарезала. На ярких кромках тут же проступил сахаристый иней — Ипатьев будто почувствовал вкус помидора. Он прокашлялся и глухо сказал:
— У меня тут в чемоданчике… Я сейчас… — И вышел в коридор.
Он принес, чего она никак не ожидала, — шампанское. Покачала головой и даже рассмеялась.
— В первый раз такой кавалер. Вот они, земляки, а не то что… — Томка нагнулась и одним движением вытащила из кухонного столика початую бутылку водки. — А у меня вот эта, нектарная. Не против?
— С шампанского бы надо. Разговор один есть…
Томка весело-откровенно рассмеялась:
— Знаем ваши разговоры… Ну ладно, садись, а то шпроты остывают…
Гена Ипатьев, недавний солдат, никак еще не мог освоиться с этой непривычной для него, новой манерой Томки говорить: как это могут остыть шпроты, консервы все же? — а Томка уже снова усмехалась-подсмеивалась над ним, играла свою въедливую игру:
— Садись, Ипашка… Ей-богу, ты мне нравишься, был хорош, а стал еще лучше…
Он сел, и она села напротив, смотрела на Ипатьева непривычным для него дотошно-смелым взглядом, то ли смеялась над ним, то ли просто-напросто все ей было безразлично, — он не мог понять этого, то и дело опускал глаза, хотя в армии, надо сказать, он побывал в нескольких хороших передрягах, и в общем-то смутить его было не так-то просто… Короче, Гена Ипатьев давно уже не был тем ягненком, каким он запомнился Томке в пору их школьной любви, но еще больше изменилась, а точнее, стала совсем другой сама Томка, и узнать ее было не узнать, и понять было трудно.
— Так какой же разговор, Ипашка? — Томка подперла лицо кулаками и продолжала смотреть на него прежним своим взглядом. — Наливай шампанское, посидим, поговорим…
Пробка ударила в потолок, шампанское полилось на стол — сразу видно, Гена Ипатьев был мастер небольшого разряда по этой части, та-а-ак, посмотрим, по какой же части он мастер. Томка хотела уже съязвить на этот счет, да вдруг передумала: «Ладно уж, и так, как рак, красный, пыжится, пусть отдышится малость…» Сказала только:
