Солнце всходило ослепительно яркое. Вовка щурился, но не отворачивался — в первый раз видел он на реке восход солнца. Он обернулся, чтобы что-то сказать, но вдруг рассмеялся — он как будто ослеп сейчас, ничего и никого не видел. «Эх ты…» — сказала ласково-насмешливо мать, такое у Вовки было счастливое лицо. Катер свернул к заправочной станции, и Вовка отвлекся от солнца. На станции были широкие баки и широкая труба с кранами и вентилями, приборы, стрелки, рычаги, ручки. Дед в плаще, в накинутом на голову капюшоне сказал буднично матросу, когда тот спрыгнул на мостки: «Рано что-то сегодня…» Сладкая радость и гордость так и пронзили Вовку, он был тоже как будто матрос сейчас, со всеми вместе плыл на работу на самом настоящем, взрослом катере.

Матрос подхватил несколько канистр и передал их на катер. «Пошел!» — крикнул он штурвальному.

Вовка взглянул на мать, и Зоя все поняла: «Ладно уж, иди…» Вовка пришел в рубку и встал рядом с матросом. Штурвальный покосился на Вовку, сказал: «А-а…» — и больше не отвлекался.

— На, подержи, — сказал он позже, а сам продолжал смотреть вперед.

— Честно? — спросил Вовка.

— Честно, — сказал матрос.

Вовка вцепился в колесо; впереди ничего не видать, и крутануть хорошенько нельзя — страшно.

На сортировочной сетке женщины спрыгнули на мостки, а Вовка спрыгнул на руки матери. «Гоп-па!..» — подхватила она его. Мостки были неустойчивые, вода совсем рядом, Вовке стало страшно, он притих.

— Ну, бабоньки, по местам…

Из запани в бункер пустили лес; на каждом рукаве стояло по две-три сортировщицы, работа началась горячая, лес шел стеной. Зоя забыла о Вовке, наказала только, чтоб сидел — и ни с места. Он так и сделал. Сидел, смотрел, пока не заскучал.

— Мама, — сказал Вовка.

— Сиди, сиди… — ответила она машинально. Солнце входило в зенит, становилось жарко. Женщины скинули с себя кофты.

Вовка смотрел, как мама работала длинным, тяжелым багром, всаживала копье в древесину и ворочала ее туда-сюда, пока та не подчинялась, не шла за багром и не уходила наконец в рукав.

— Мама, — сказал Вовка.

— Ну, хочешь вон туда сходим? — предложила Вовке мамина подруга. — Слышь, Зой, сходить, что ль с ним? Заодно ведомость отдам.

— Смотри.

— Схожу. Видишь, вон там, во-он там, где урчит? Лебедка там. Пошли.

— На лебедку? — обрадовался Вовка, хотя не понимал, что такое — лебедка.

— Ага, на лебедку. Меня, значит, Маруся зовут. — Она взяла его за руку. Идти было и далеко и трудно, все время по мосткам, иногда мостки скрывало под водой, Маруся подхватывала Вовку на руки.

— Не боишься, герой?

Вовка боялся, но мужественно молчал. Они еще не пришли к лебедке, а Вовка узнал в одном рабочем отца. Он дернул Марусю за руку:

— Папка! — и показал в его сторону.

— Егор? — удивилась та. — Не должен вроде сегодня…

— Пошли, пошли… — заторопился Вовка.

Вот тут, на лебедке, ему понравилось, тем более что здесь работал отец.

— Ну, что вчера ушел от меня? — рассмеялся отец.

— Это не я. Это бабушка.

— Ладно. Замнем для ясности. — Отец подмигнул Вовке.

Егор был удивительно живой, веселый, все у него кипело под руками, он командовал всеми, кричал, бегал с багром по мосткам, бросал багор в сторону, хватался за рычаги лебедки, лебедка ревела, отец кричал: «Давай, давай, милая…», лебедка стягивала лес в пучки, подводили под пучки жгут, а в рукаве уже готовили новый лес, и так все ревело, двигалось, ухало, всюду крики, команды, ругань — весело, интересно. Вовка смотрел на сплотчиков разинув рот. В лебедке что-то сломалось, отец ругал ее на чем свет стоит, не обращая внимания ни на Марусю, ни на Вовку, и Вовка гордился отцом. Ему так и хотелось сказать кому-нибудь: «Это мой папка…»

В обед Маруся хотела увести Вовку, но отец сказал:

— Оставь. Сам приведу.

Сплотчики ели, шутили, кто-нибудь что-нибудь скажет — и все грохнут как один, и Вовка тоже смеялся вместе со всеми, хотя совершенно не понимал, почему все смеются. Ему дали большую кружку молока, ломоть вкуснющего хлеба, а картошку он брал из общей миски, макал ее в соль и ел, и слушал, и смеялся, и был самый счастливый парнишка на свете.

Вдруг откуда ни возьмись на моторной лодке подлетел к ним начальник рейда.

— Егор Иванович, — закричал он, — ты это что?!

— Чего?

— Смотри у меня! — пригрозил начальник рейда. — Технику безопасности нарушаешь!

— Да ладно…

— Не ладкай! Я на заслуги твои не посмотрю… головой соображать надо! — Мотор взревел, и лодка полетела дальше. Вовка восхищенно смотрел ей вслед, даже не догадываясь, что это он, Вовка, был причиной происшедшего разговора.

Отец отвел Вовку на мостки, поприветствовал: «Здорово, бабоньки!» — все ответили дружно: «Здорово, здорово, коли не шутишь…» Одна лишь Зоя промолчала.

— Все молчишь? — спросил он, подойдя к ней.

— Папа, — сказал Вовка, — а ты приходи к нам в гости.

— Слышь, — спросил Егор, — в гости-то можно прийти?

— Приходи, приходи… — заторопился Вовка. — Знаешь, где мы живем?

— Да знаю, — ухмыльнулся Егор.

— Пришел вот побалакать, — сказал он вечером, придя к ним.

— У нас тут не балакают, — сказала Валентиновна. — Иди балакать в другое место. У нас разговаривают.

— Ну, мы институтов не кончали, манерам не обучены.

— Чего пришел?

— Нет, мамахен, ты меня удивляешь! Ты кому родная мать — мне или Зойке?

— Ты как это ее называешь?! — рассвирепела Валентиновна. — Иди к девкам своим и называй их там Люськами, Маньками!

— Уже наговорила, значит. Ясно. Ладно. Ну, до свиданьица. — Егор вышел и хлопнул дверью.

Зоя сидела, сдерживалась, сдерживалась, потом тихо заплакала. Поднялась, ушла на кухню и громко разрыдалась. Вовке стало тоскливо-тоскливо, он прижался к бабушке. Валентиновна погладила его по голове. «Господи, господи…» — прошептала она, встала и ушла к Зое на кухню.

Зоя зарыдала громче, Вовка забрался на кровать и юркнул под одеяло. Но и под одеялом, и под подушкой нельзя было спрятаться от тоски, которая охватила его. Чем больше он старался не слушать и не слышать мамин плач, тем слышал ясней и громче.

— Да ничего, ничего, — успокаивала ее бабушка, — Ну мало ли, ничего… Свое-то выдержать надо, выдержать, а то они наглеют… Ничего, успокойся…

— Да мама, мама… — повторяла Зоя, — да как же жить-то. Ну в чем я-то виновата, чем провинилась, что сколько живу, столько страдаю… А Вовку-то жалко, Вовку жалко… Спросит потом, где была, а что я отвечу? Что отвечу-то, господи… Что поехала за ним, думала, накопим денег, квартиру купим… приехала, а он, он…

— Ничего, ничего, успокойся… Не думай об этом. Терпи. Бабе терпеть нужно, баба без терпения — не баба… Ладно, успокойся, пройдет все…

— Обидно, ой, обидно, мама… Звал, писал, просил, сам звал, сам просил, а приехала… он с другой… что делать-то было? Куда деваться? К кому с горем своим пойти? Кому пожаловаться? Ах, тяжело-то как, тяжело как, кто бы знал…

— Ничего, ничего… Ну что ж теперь делать. Успокойся, моя хорошая, успокойся…

Когда Зоя проплакалась и они вышли из кухни, Валентиновна спохватилась:

— А где Вовка-то наш? Вот еще горе луковое… Ведь нету! — развела она руками.

Вовка вышел из дому; ему было скучно и грустно. Осмотрелся по сторонам и направился по улице. У забора стоял петух: Вовка петухов никогда не боялся и смело пошел мимо. Петух распустил крылья, заквохтал, а Вовка сказал: «Уходи, уходи!»

— А ты не трогай нашего Мишку! — В огороде, за изгородью, с тяпкой в руках стояла девочка и строго смотрела на Вовку.

— Ух, я ему сейчас задам! — развеселился Вовка. Вовке понравилось, что девочка была старше его, а просила так, как будто Вовка мог одним щелбаном укокошить сейчас петуха.

Вовка пожалел петуха и пошел дальше. Он и сам не заметил, как ноги привели его к дому отца.

— Видишь, вот как получается, брат, — сказал ему отец. — Не хотят наши бабы, чтобы я приходил.