— Да сомнения какие, сомнений нет, — осторожно сказал отец Томки. — Только вот секрет, вы говорите… а что за секрет такой?
— Об этом вы еще услышите. Чуть ниже, — вновь загадочно ответил Иван Илларионович Ипатьев. — Подлейте-ка еще, пожалуйста, чайку. Очень хорош! — Ипатьев протянул чашку Марии Павловне.
— Ой, извините, — встрепенулась мать Томки, — сама вам не предложила. Вот уж старость не радость — память дырявая…
— Ничего, ничего, — успокаивал ее Ипатьев. — Какие еще наши годы, Мария Павловна? Это мы думаем — мы старые, а я скажу так: что-то не видно особо, чтобы в первых рядах шли другие какие-нибудь поколенья. Пока на всех ответственных постах — мы. Хотя молодежь, конечно, подпирает. Молодежь у нас славная, взрослая, самостоятельная, но до нас ей еще нужно дорасти. Дорасти… Вот вы, кстати, знаете, чьими вы потомками являетесь?
— Ну а как же, — быстро, охотно ответила Мария Павловна. — Мы небось тоже не без родителей жили…
— Так-то это так, — согласился, боднув головой, Иван Илларионович Ипатьев. — Но особо считайте себе в заслугу, что род ваш простирается, может быть, непосредственно и прямо от знаменитого Стеньки Разина.
— Фу-ты, господи! — будто открестившись от Разина, махнула рукой Мария Павловна, а Иван Илларионович тонко, заливисто рассмеялся:
— Это вы зря так, Мария Павловна. Зря! В том и гордость наших Озерок, что оно — потомственное, историческое…
— Гм, гм, — прокашлялся Томкин отец.
— Вот вы, к примеру, Иван Алексеевич, — обратился к нему Ипатьев, — скажите откровенно: много к вам молодежи в РТС идет?
— Да, маловато, конечно, маловато…
— А почему?
— Да кто его знает… Может, работать не хотят, может, еще что… Я вон и вашего Генку звал — пока молчит.
— А потому и не идут, что чувствуют свое предназначение. Оно у нашей молодежи чуть повыше, чем где-либо в других местах. Иначе почему так мало молодых в Озерках?
— Так бегут, потому и мало, — простодушно высказалась Мария Павловна.
— Эх, Мария Павловна, потому да не потому! — как бы посочувствовав Томкиной матери, покачал головой Иван Илларионович. — Еще Козьма Прутков говорил: смотри в корень! И по зрелому-то размышлению получается: молодежь уходит к своему предназначению. Вот куда! Она выше должна задачу брать, чем наши Озерки. Иначе не оправдать надежд. А как же… А ну вдруг возьмут сейчас все да останутся в Озерках — что тогда будет? Оскудение в городах, а начнись оно только там — все, крышка нам, амба, мысль наша застоится, а без мысли русский человек ничего не значит, без мысли он пропадет и выродится. — Иван Илларионович многозначительно помолчал. — Теперь, спрошу я вас, к чему я это веду?
— Интересно, — сказала Мария Павловна.
— А к тому, — продолжал Иван Илларионович, — что наши с вами молодые люди, да, да, жених и невеста, в Озерках оставаться не хотят, а хотят уехать в город. Вот к чему.
— В город? — единственный раз за все это время встрепенулась жена Ипатьева Нина Петровна.
— Гм, гм, — неопределенно прокашлялся Томкин отец: он в общем-то догадывался об этом.
— И вот теперь-то и откроется, почему я говорил о цифре сто, то есть сколько для нас гостей желательно. По поначалу вот какой вопрос… Вопрос, так сказать, в-третьих. В-третьих, значит, так будет. О деньгах. О сумме в целом и в частности.
— О деньгах так о деньгах, — просто согласился Томкин отец.
— Какие ваши личные предложения, Иван Алексеевич? — поинтересовался Иван Илларионович Ипатьев. — Какая, так сказать, у вас мысль на этот счет?
— Да как решим, так и будет. Я об этом ничего не знаю. Не думал.
— А зря… Тогда мое такое будет предложение, — задумчиво прищурился Ипатьев. — Уедут наши дети в город, а где же будут жить, спрошу я вас? Не знаете. Об этом я их и спросил. А каков ответ? Ответ таков: купим кооперативную квартиру.
— Ого! — удивился Томкин отец и надолго закашлялся.
— Посему вывод, — торжественно произнес Иван Илларионович Ипатьев. — Нынче век на дворе современный, люди живут состоятельно, мы, надеюсь, тоже люди не совсем безденежные. Моя мысль такая: каждая семья, как с вашей, так и с нашей стороны, в подарок молодоженам преподносит конверт.
— Конверт?
— Простенький такой конверт. А в конверте сколько?
— Ну и сколько же? — спросила Мария Павловна так, будто речь шла не об их семьях, а о каких-то посторонних людях, о которых очень хочется узнать всю подноготную.
— В каждом конверте, — весело произнес Иван Илларионович, — по тысяче рублей!
В комнате повисла уважительная тишина.
— По тысяче? — переспросила Мария Павловна.
— По тысяче.
— Многовато, — наконец произнес Иван Алексеевич. — За что же это им такие денежки? Не заслужили еще. А мы, может, и не заработали.
— А как же квартира? — спросил Иван Илларионович. — В городе? Кооперативная? Вы, видно, упустили этот факт из виду.
— Тысячу рублей? — как бы все еще не веря, вновь произнесла Мария Павловна. — Томке? Может, другой какой дочери, но Томке…
— Что, что? — не понял Иван Илларионович.
— Да, многовато, — повторил в раздумчивости Томкин отец. — Потянем ли? — повернулся он к жене.
— Все это даже слушать обидно, — с чувством сказал отец Ипатьева. — Неужто мы хуже других посельчан, что ли? Да сейчас, кого ни возьми, а уж если дети надумали жениться — нате вам по тысяче рублей. Традиция такая. Этикет.
— Этикет этикетом, — снова закашлялся Иван Алексеевич и протянул жене чашку: плесни-ка, мол, — а тысяча рублей — это деньги, их заработать, надо.
— Надо. Кто спорит, что не надо? Надо, дорогой Иван Алексеевич. Но и детям помочь надо. Пускай живут себе мирно-счастливо в городском гнездышке.
— Да-а… ну что, — сказал Томкин отец, — делать, видно, все равно нечего. Придется по тысяче рублей отдать, да… А может, хоть по семьсот пятьдесят? А, Иван Илларионович, Нина Петровна?
— Да нет, чего уж мелочиться, Иван Алексеевич… — почувствовав, что дело сделано, добродушно-снисходительно улыбнулся Ипатьев. — Уж дадим ребятам по ровненькой. По тысчоночке. И дело с концом.
— Да уж это, конечно… Придется, — вздохнул Томкин отец. — Как ты, Маша?
— А денег-то где столько возьмем? — спросила Томкина мать так, будто Иван Алексеевич тяжело заболел и она теперь сетует, что не берегся в свое время, не слушался ее, а теперь, мол, что уж делать — поздно.
— В долги войдем, а в грязь лицом не ударим, — по-домашнему ровно, успокаивающе произнес Иван Алексеевич. — Точно, мать?
— Ну, это конечно. Ничего, — согласилась и Мария Павловна. — Выдержим. Где наша не пропадала…
— Теперь, значит, так. В-четвертых. — Иван Илларионович осторожно, по-культурному допил из чашки чай и сам открыл краник самовара — брызнула легонькая струйка кипятка на шоколадно-темную заварку. — В-четвертых, получается так. Такое соображение. — Ипатьев испробовал свежего чаю, блаженно прищурился. — Гостей будет много. А для чего много, об этом еще скажу. Главное — много. Значит, надо будет угощать. Потчевать. Предположим, сто человек гостей. По бутылке на брата. Сто бутылок. Умножим на три шестьдесят две. Сколько будет? Триста шестьдесят два рублика.
— Ну, не каждому же по бутылке, — не согласился Томкин отец, и тело его затряслось от нового приступа кашля.
— Правильно. Иному, может, и одной мало. А другому подавай только красного. Женщины — те предпочтительней с красным действуют. Выходит, бери еще пятьдесят бутылок красного, скажем, по рубль семьдесят две, сколько будет? Сто семьдесят два разделить пополам, — начал вслух подсчитывать Ипатьев, — получается… ровно восемьдесят шесть рублей. Плюс, я думаю, еще бутылок тридцать водки, а то может и не хватить. В общем, как ни крути, рублей пятьсот, а то и больше, уйдет на алкогольное угощение. Такая моя мысль. А на безалкогольное?
— На закуску? — уточнила Томкина мать.
— Вот именно. Закуска, правда, закуске рознь. Можно сделать, конечно, и так себе, шаляй-валяй, а можно и по всей строгости, не как в Париже или Гватемале, в Париже мы не знаем, как у них и что, но уж зато по-русски хлебосольно и богато.
