— Не совсем. Побить, побил. — Усмехнулся я. — Теперь в обозе ездит. На показ. — Лицо мое изменилось, стало злым и суровым. — Чтобы никакая тварь не смела говорить, что выжил он и его именем снова не начала бы творить все те ужасы.

Мимо нас как раз шли пленные. Телеги, подводы, тянулись через посад внутрь. Согбенные встречающие смотрели на них с широко раскрытыми глазами и я видел как страх начинает постепенно сменяться злостью. Это же шли их угнетатели, обидчики. Те самые, кто последние месяцы грабил их, пытал, мучил, убивал родственников и знакомых.

— Услышал господь. — Произнес тихо старик. — Дождались.

— Тебя как звать, старик? — Проговорил я спокойно. — А остальные, думаю, давайте по делам своим расходитесь. Спасибо за встречу. Каравай забирайте, поешьте. А я с вашим главным потолкую.

Остальные как-то неловко переглядываясь, засомневались, не знали то ли делать, то ли нет.

— Э. Царь сказал, чего вы тут толпится! — Выкрикнул Абдулла. — Давай, давай.

Я посмотрел на него недовольно, он глаза опустил, проговорил тихо.

— Государь. Они привыкли так. Они по другому пока не мочь.

В чем-то он был прав. Если человека несколько месяцев бить по любому поводу, принуждать делать что-то ради потехи и снова бить. Сделал ты или не сделал, не важно, кара приходит. Такое отношение приводит к непониманию слов, сводит с ума. Поэтому прикрикнуть может оно и надо.

— По домам! — Проговорил я громко. — Каравай забирайте. Старик, ты здесь.

Это подействовало и встречающие начали отступать.

— Тебя как звать? — Повторил я вопрос.

— Климент я, Дубля.

— Что за имя такое, по коже что ли мастер? — Хмыкнул я.

— Да, государь. Все так. Дубильщики мы и скорняки понемногу. Но дед — то с выделки начинал, вот и пошло еще от него. Дубилой звали, а потом как-то… — Он осекся, задрожал всем телом.

— Ты не бойся. Со мной по-людски говорить можно. Я не гневливый. Давай, понять хочу, чего у вас тут и отчего все вот это.

Колонны шли мимо, дозорные и вестовые разъезжались, осматривали окрестности, а я стоял у околицы города и слушал рассказ местного жителя и, даже у меня, человека крепкого и видящего на своем веку, в некоторых моментах волосы дыбом вставали и жалко становилось всех этих людей. Вот до чего Смута их всех довела. А апогеем всего этого явилось сущее проклятие — Лисовский и его люди.

Поначалу — то, по словам Климента, все было не так чтобы плохо. Ну разбойники, ну с царем не понятно. Сборы, поборы, людей служилых все меньше, порядка тоже меньше. Но такие как он крепкие семьи не унывали, работали, ремесленичали, выменивали сделанное на пищу и материалы у людей, что полесованием занимались и у купцов заезжих.

Туго было, но терпимо.

— А с приходом Лисовского… — Старик перекрестился, помотал головой. Я приметил, что слезы на глазах его выступили. — Разбежались многие. Только. Только многих из них поймали и… Вешали. Но, ладно бы коли только так. Порядок, уйти нельзя. Работай и живи… Терпимо.

Я поразился невероятному терпению этого человека. Он смирялся со многим, но часть событий даже у него вызывала настоящий ужас.

— Но… но не только так же. Сына моего. — Он шмыгнул носом. — Сына за то, что плату спросил с одного из этих татей… Не могу государь. Ой не могу. — Слезы наворачивались на глаза.

— Соболезную, отец. Убили? — Я положил ему руку на плечо.

Он дрогнул, уставился на меня удивленно.

— Государь…

— Я хоть и государь, но тоже человек. И понимаю. Понимаю, что такое родную кровь терять.

Старик сжался, пал на колени, заревел зверем диким, взвыл. Все накопленное в нем за эти месяцы пребывания лиовчиков в Холме выплеснулось наружу. И дрожащим голосом, плохо подбирая слова, он рассказал о том, что творилось здесь.

Никакого понимания закона и правды. Кто силен, тот и может. Тот и прав. Хочешь девку взять, бери. Хочешь человека убить, пожалуйста. Отобрать, оставить без всего, за милую душу. А если кто что либо против скажет, смерть. Попытаешься сбежать, смерть и тебе и близким. А потом, еще и соседям. Чуть что, плеткой по хребту или кулаком в нос. И это хорошо если кулаком, а не саблей. Нужно что-то сделать. Берут любого человека и говорят — ты должен. Не сделаешь, убьют родственника, а тебя плетьми отходят. Не послушался, отсечь могут руку, ногу.

А дальше полнейшее безумие.

Заикаясь он рассказал, что Лисовский девок молодых уводил в лес. Сам. А возвращался один.

— Что? — Переспросил я.

— Он их… Он их…– Старик начал креститься, но выговорить слово никак не мог.

— Своему богу водил? Так? — Процедил я сквозь зубы.

Старик молчал, слезы текли из его глаз градом.

— Надо найти это место и сжечь. Похоронить там всех. По — людски.

В голове моей никак не могло уложиться, как шляхтич, казалось бы рыцарь без страха и упрека, мог творить такое. Да, грабежи и мародерство, это в целом норма для того времени. Но каждый завоеватель понимал, что переусердствовать нельзя. Людей убивать просто так, дело бестолковое. Грабить их в ноль тоже, помрут. Кто будет тебе производить хоть что-то? Доспехи чинить, оружие, дома, крепость. Да, ценность человеческой жизни в семнадцатом веке была пониже, чем в привычное мне время. Но! Феодал понимал, без людей, особенно без мастеровых, туго будет. Все закупать придется. А без крестьян так еще и с голоду помереть можно. Поэтому грабить, обирать, считалось нормой, но бесконтрольные убийства и грабеж, приводящие к голодной смерти, это зверства. А уж всяческие странные, мистические вещи, что творил Лисовский, так вообще ересь и безумие.

Выслушав старика, я сказал ему, что поутру мы всех похороним, и тут решил спросить о важном.

— А батюшка — то в городе есть? Церковь?

— Государь…– Чуть не простонал старик. — Нет. Отцов всех в первый день лисовчики в лес увели. И… И не видел их больше никто. И семьи их тоже. А церкви. Что у нас в посаде были две,сожгли, а в крепости… В крепости знаю, разобрать велел. Там уже и не осталось ничего. Испугался гад, испугался, что пожаром укрепления погорят.

— М-да. — Скрипнул я зубами. Слов каких-то иных у меня в запасе не нашлось. Упырь, что есть упырь. Убил всех священников, храмы разрушил. В лесах где-то окрест кровавые жертвы приносил. Это не рыцарь. Это безумие какое-то форменное. Неужто он действительно уверовал в какое-то древнее божество? Лесную бабу. В Ягу? Почему именно женский образ, интересно.

Вдохнул, выдохнул, чтобы успокоиться. Вспомнил тот сон чудной, что пришел ко мне недавно. Прошлой ночью.

— М-да. — Повторил.

Отпустил старика, неспешно взобрался в седло.

— Поговорил, а кажется, что соли поел или уксуса выпил. Даже и не знаю чего.

— Шайтан этот Лисовский. — Проворчал Абдулла. — Убьют его ночью.

Богдан молчал, но по глазам я понимал, что согласен он с татарином. Только добавить ему особо нечего. А Пантелей выглядел усталым. Ему бы поспать пару часиков после долгого пути.

— Нельзя. — Процедил. — Нельзя, собратья. Этого упыря надо всей Руси показать. А еще лучше… — Улыбнулся криво. — Еще лучше Речи Посполитой, чтобы знала она своих героев в лицо. Это не мы к ним пришли и людей просто так резать начали, а они. Вот в чем правда. И он ее свидетель, этой правды. Жить должен. До поры.

Двинулись с последними силами арьергарда, входящими в Холм. Улица производила на меня еще более удручающее впечатление, чем на подъезде. Людей мало. А те что есть, сидят смотрят на нас совершенно пустыми глазами. Нет в них ни радости, ни воли к жизни. Изможденные, утомленные, усталые. Нет детей, нет девушек, молодых людей тоже нет. Только старухи, старики и искалеченные мужчины лет сорока и старше.

Неужели все мертвы? Замучены?

Хотя может детей прячут по домам от ужаса. За последние месяцы эти люди привыкли, что человек с оружием и на коне, это не защитник. Вовсе нет. Наоборот это источник беды, проблем, смерти и насилия. Лиходей и упырь.

Ох и натерпелись же жители Холма.