Нет вокруг кроме нас какой-то еще силы. Только мы одни стоим лагерем на десятки верст. Дозоры наши прикрывают так, что не подобраться кому-то более-менее крупному. Просочиться пара десятков только может. Больше уже нужно очень потрудиться.

От костров поднимался к небу дым. Служилые люди готовились к ночлегу. То здесь, то там, слышались тихие походные и казацкие песни. Я не очень разбирал слова, все же те, которые знал я и которые, пускай даже из истории пришедшие, сложились уже в девятнадцатом веке и позднее. Но, общая напевность, грусть протяжной мелодии узнавалась. Правда ни о каких музыкальных инструментах речи быть не могло. Гусли и гудок в походе ночью у костра, не доставали. Барабаны и сигнальные горны и подавно.

Войско замирало в ожидании.

Я привел себя в порядок с помощью Ваньки и нагретой им воды. Смысл грязь, кровь, пот. Освежился одним словом, и был этому несказанно рад. Все мне в этом времени стало привычно, но вот отсутствие возможности помыться в ванной или под душем хотя бы раз в неделю, угнетало. Баня да, отлично. Но чтобы ее истопить, это ее найти надо. А в лесах нет такой роскоши.

Сменил одежду. Переговорив недолго со своими самыми близкими людьми, разоблачился и отправился спать. Провалился почти сразу.

И снилось мне странное.

Морок темный, в который попал я, сковал сердце холодом.

Вокруг ночь,деревья до небес, лес злой, нехоженый, дремучий. Звери глазами своими из мрака смотрят. Тенями блуждают где-то рядом. Но не видать никого, только стволы деревьев, подлесок и будто дымка, марь, пелена стелется. И холод, страшный холод, до костей пробирающий.

И вроде бы я в этом лесу, а не кто-то иной, как во снах порой бывает. Не со стороны смотришь, а сам участвуешь. Малый мальчишка еще совсем. Может лет семь, может десять, не понятно. Замер и не знаю куда идти. А выбираться надо, чувствую, что если не уйду, пропаду в ночи непроглядной, останусь здесь.

Смотрю по сторонам и вижу вроде как тропа. Между деревьев и свет там алый какой-то, словно костер.

Движение. Конь проехал, а на нем диво дивное всадник, что будто сам алым пламенем горит. Я за ним двинулся. По крайней мере хоть что-то видно. Но унесся он. А следом, вновь там же на тропе, всадник уже белый летит, торопится.

Понесли ноги за ним.

Направился я туда и как-то само собой, как во снах это бывает, перенесся будто на крыльях в три прыжка. Черный всадник через реку по мосту идет. Мосток из веток сложен, тонких таких, и запах от них странный идет.

А внизу не река а пропасть, мраком полнится.

Моргнул, и в лесу на иной стороне замер. Шаг шагнул и уже в другом месте. Дальше от моста, в самом центре черной чащи. И всадников тех нет уже рядом. Ушли куда-то.

Но не один я здесь, чувствую, озираюсь.

Вонь ударила в ноздри. Удушливый смрад жженой плоти и невероятный, отвратительный, тошнотворный дух разрытой могилы. Глаза заслезились аж, но я не закрывал, смотрел, руками оружие искал. Что угодно. Палку, жердь, камень.

Может и не поможет, но без боя не дамся.

Светит месяц, острый, но яркий. Звезды на небе горят и кое-что стало видно.

Опушка, за спиной непролазная чаща, деревья до черного неба стеной, и там тени ходят, бродят, пугают. А дальше, передо мной холм, лысый совершенно серый, словно пеплом покрытый и белые кости, черепа торчат из него. Много — сотни, тысячи их. И лестница о тринадцати ступеней выложена наверх. А там камни, словно зубы приземистые стоят. А может и не камни это вовсе, а клыки, костяки огромного чудовища, бивни мамонта или еще более древних, когда-то неведомо давно живущих на земле гигантов.

И там, там выше в самой темноте, под лунным светом, танцует будто кто-то.

Вдох, морозный воздух обжигает легкие. Выдох, облако пара вырывается и, кажется, что инеем оседает, падает к земле. Сколько? Минус двадцать? Или все пятьдесят? Или… Здесь вообще нет тепла?

Движение. Точно. Танец.

Старуха согбенная со смоляными волосами в черном платье от шеи до пола. Ломается, изгибается в неестественных позах, там наверху двигается. Развернулась, глянула и я обомлел. Глаза ее подобно провалам в бездну глядят на меня, совсем юного мальчишку, у которого из оружия под рукой ни сабли, ни пистоля или мушкета. Ничего нет в руках, только в душе сила, и сердце пока стучит, разгоняя кровь. По такому холоду надолго ли?

И нет войска за мной никакого. Никого вокруг кроме ее и меня. Один я в лесу. Хотя… Может и не одни мы? Вроде бы движения вижу.

Сцепил зубы, сделал шаг.

Это мой сон! Я здесь решать буду чего бояться, а чего нет. И пусть меня она боится. Это все наваждение и усталость! Все это лишь морок. Поговорил на свою голову с Лисовским, и на тебе. Но почему, почему так холодно, так отчетливо все видно? Отчего я чувствую запахи и вижу все, будто своими глазами.

Провел рукой по стволу крайнего дерева и ощутил кору. Она шероховатостью своей прошлась по пальцам. А земля, земля под ногами. Я топнул и ощутил ее.

Морок!

Уставилась она на меня, а я тем временем приметил, что подле холма этого, у подножия, лежат два огромных волка с серыми шкурами. Свет месяца играл на них и серебрил. То ли спали звери, то ли просто замерли. Неподвижны, но могучи они были.

И вороны!

Вмиг взлетели с деревьев, что окружали холм, и невероятный шум подняли гомоном своим каркающим. Вились словно туча над головой. Много, так много, что даже месяц частично закрыли своими крыльями.

— Пришел! — Услышал я через этот шум ее крик. — Явился!

— Иди и не бойся. — Это уже слышалось из-за спины.

Я точно знал, что за спиной моей стоит тот самый медведь. Тот, которого я у священного ручья у Дона видел. Только говорил он голосом одного из старцев Задонского монастыря.

— Иди. Ты все верно сказал. Все верно о том, что все мы бродим во тьме. Но также все мы ищем дорогу к свету. И даже в самой темной ночи, в самом непроглядном мраке, найдется крупица пламени, света, тепла. Иди! Господь с тобой! Мы с тобой.

— А мы, это кто? — Удивился я, ведь был уверен, что медведь стоит за спиной моей один. И помимо бога некому меня здесь защитить. Только я, моя сила и вера в победу.

— Мы. — Казалось он усмехнулся. — Это все, кто шел этой дорогой. Кто не убоялся тьмы и смерти. Кто двинулся в путь и вышел к свету. Обрел истину. Иди и сердцем твоим путь освети.

Казалось некая сила толкнула меня вперед.

Я двинулся, а она передо мной, там наверху, продолжила свой безумный танец. Дергалась, кружилась и извивалась. Менялась с каждым движением.

Но уже не страшно мне было. Словно не к черному холму я пришел, где только смерть танцует и силы ее, а домой к себе вернулся. И волки, казалось, знакомы. И вороны, это просто птицы. Так же, как когда я говорил с Лисовским. Уверенность, сила, спокойствие.

Шаг! Второй!

Поднимался на холм и видел, что лик девы, пляшущей под кривым месяцем, меняется. Казалось мне, идущему по ступеням из белых костяков, что он так низко висит, захоти и рукой коснешься. А она действительно преображалась. Все отчетливее и отчетливее. Седьмая ступень. Девятая.

Из ужасающей мертвой колдуньи становится хозяйка этого места прекрасной женщиной.

Тринадцатая!

Поднялся я, замер между кривых зубьев, камней или костяков так и не понял до конца. Уставился на костер, что горел под ногами танцующей. Во мраке бушевало пламя, от которого не шел свет. Черные всполохи, перетекающее нечто, подобное огню, смоле, нефти и кости под языками его, как топливо. Черепа, чьи глаза смотрели на меня.

Но страха не было. Только решимость.

Вороны затихли. Расселись по ветвям и смотрели на нас. Даже крыльями не хлопал никто. Лес замер. Волки завыли громко, протяжно, но сразу же быстро оборвался их протяжный клич.

И тут с неба крупными хлопьями посыпал снег, стало еще холоднее. А ветер, что вроде бы дул до сих пор и трепал ее расплетенные волосы, стих. Замолкло все, и она застыла, будто статуя в самой неестественной изломанной позе.