Людей моих здесь было прилично, слышался шум впереди.

При виде меня начали расступаться, кланяться. Слышалось:

— Государь… Царь… Государь идет… Сейчас все будет… Царь…

Радовало то, что люди считали, раз я явился, то ситуация решится. Это уже некий знак качества. Если царь с нами, то победа будет. Опасно только то, что такой настрой подвести нельзя. Чем больше побед, тем сильнее будет плата за поражение. Поэтому с каждым разом все глубже и глубже стратегию продумывать нужно. Эшелонировать действия. На случай провала одного направления, иметь запасной и запасной к запасному планы.

Я старался так и делать.

Наконец-то вышел на поляну. Кругом моих людей было ограничено пространство метров двадцать в поперечнике. Дела, кровь, умирающий и издающий хрипы конь. Копье загнано ему прямо под морду, ноги дергаются. Точно не жилец. И людей посеченных… Повел взглядом. Даже не десяток, больше, значительно больше, с сотню наверное. Навалены друг на друга. Кто-то еще жив, возится. Но помогать никто и никому не собирается. Своих живых те, кто решил сдаваться, забрали. А эти сами себе предоставлены.

К деревьям были привязаны человек десять. Избитые, кто-то без сознания.

А у самой массивной сосны, на цепи и в кандалах сидел сухой, жилистый, высокий, если не сказать долговязый, ясновельможный пан. Кафтан его был залит кровью. Черный с серебром. Шапка с головы слетела, но стрижен он был коротко. Подметил я, что на привычный мне из прошлой жизни манер. Тут так как-то не особо кто стригся. Но лицо, да и в целом чтобы получше его разглядеть, нужно подойти ближе.

Подбежал один из сотников.

— Государь. — Отвесил поклон. — Мы прежде чем этих разоружать, допросили…

— А! — Шляхтич вскинул голову. Злобный взгляд глубоко посаженных на сухом узком, вытянутом лице глаз уперся в меня. — Царик! Здравствуй, здравствуй.

— У падаль. — Докладывающий сотник перекрестился. — Они его и этих остальных, кого живыми взяли, связали. Значит. Когда к тебе собрались, решали кто пойдет, так он выбрался, убил троих… — Лицо его исказила гримаса. — Говорят руками голыми разорвал, задрал словно волк и крови их испил. На лошадь прыгнул, но… Но насилу скрутили его опять вдесятером. И еще двоих он убить успел.

— Лютый. — Процедил я. — Лютый шляхтич. Пан Лисовский?

— Истинно он. — Сотник вновь перекрестился.

Я вздохнул, глянул ему в глаза. Увидел там страх и неуверенность.

— Богдан, Пантелей, со мной. Абдулла, смотри. — Уставился ему прямо в глаза. — Если какая тварь подниматься начнет. Живая или мертвая, бей не думая.

Он сглотнул. Стрелу на тетиву наложил.

— Шайтан. — Процедил сквозь зубы. — Мертвеца я еще не бивать.

Увидел что люди мои при таких словах даже попятились немного. Хмыкнул. Мертвеца из живого сделать — то не сложно. Кровью обмазался, завалился здесь и лежи, жди. А когда подходить к тебе будут, как вскочишь. Страха будет у местного населения немало. Но я-то знал что мертвые на встают, живых опасаться надо. В них вся злость.

Телохранители переглянулись. Им тоже было не по себе, но видимо рядом со мной они ощущали больше уверенности.

Я сделал шаг, второй. Двигался не спеша, поглядывая по сторонам. Возможно войско мое сочтет это робостью, но мне совершенно не хотелось, чтобы кто-то из валяющихся вокруг трупов, оказался хорошо замаскированным под мертвого врагом и пустил в меня пулю. Или кинулся с ножом. Уверенности в том, что мои их всех проверили, не было никакой. Они же опасались подойти.

Еще шаг.

— Ступишь еще. — Процедил Лисовский. — И не дожить тебе до зимы, царик. Прикажи… — Голос его сбился хрипом. Все же помяли ему бока прилично, хотя на лице я не видел крови. Интересно, а как он, по словам бойцов, ее пил и не измазался? Все это наветы. Не иначе. Прокашлялся, продолжил. — Прикажи отпустить и жить будешь.

Я остановился, оглядывая лежащих рядом.

— И кто же выполнит твое слово, ясновельможный пан?

— Вороны черные слетятся, волки набегут, молнии да громы ударят. На север и юг, запад и восток. И огнем, и дымом изойдешь. — Словно заклинание проговорил Лисовский. — Противосолонь солнце для тебя и войска твоего пойдет и все в болотах поляжете. Здесь останетесь. Бабе древней на прокорм и слугам ее.

Улыбка перекосила его лицо. В глазах я увидел дикий, яростный блеск.

— Баба? — Усмехнулся я. — Не та, случайно, что с костяной ногой?

Он дернулся, взгляд его стал удивленным.

— В болотах темных, в яругах мрачных, на болоте, где не растет ничего, ее дом стоит. Три сокола ей служат, три воина бессмертных. Все исполняют. Имя им Рассвет, День и Ночь! — Заорал он последнее, загремел цепями, забился. — И я, я зарок с ней заключил. Так что не возьмешь ты меня, ни сталью, ни порохом, ни свинцом, ни деревом. Ничем! — Рассмеялся громко.

А я двинулся дальше, поняв что вокруг только трупы. Может кто и был живой среди них, но либо очень, невероятно хорошо прятался и скрывался, либо доходил и скоро уже не быть ему на этом свете.

— Не подходи! Земля под ногами твоими гореть будет! Сам враг рода людского с тысячей и одним именем придет ночью за тобой! Придет и пожрет чресла твои, сердце твое и печень. Не проснешься ты. И осиротеет земля твоя, ибо воины его… Воины его… — Он сбился.

— Что там воины? — Я улыбнулся. Между нами оставалось каких-то три-четыре шага.

Вновь осмотрел лежащих. Никто не подавал даже минимальных признаков жизни.

— Я заключил с ними договор. — Зло смотря на меня проговорил, словно плюнул он.

— Ясновельможный пан. Ты же рыцарь, как любит говорить мой знакомец и товарищ Сапега. Твой, к слову, собрат и тоже знакомец…

— Предатель. Пусть сердце его встанет от ужаса перед силами незримыми.

— Уймись. Богохульник. — Хмыкнул я. Говорил не громко. Рассчитывал, что слышать меня должен только он и телохранители. — Ты же шляхтич. В церковь…

— В церковь? Да ты не знаешь ничего. — Рассмеялся он. — Из-за незнания, неведения не страшишься, глупец.

— Чего мне тебя страшиться? Сидишь на цепи, как пес. — Смотрел на него пристально, изучал.

Чем больше видел, тем больше сомнения меня брали, что он человек из моего времени. Скорее действительно проникшийся учением какого-то мистицизма. Откуда только понабрался. Такое можно было ждать от скомороха, сельского бирюка, отпугивающего остальных жителей, чтобы жить одному вместе со своими тайнами. А здесь ясновельможный пан, и говорит такое.

— Ты не понимаешь. — С улыбкой на лице произнес Лисовский. — Ты даже не мыслишь сил, которые стоят за моей спиной. Я ангел. Я зверь с черными крылами из тумана и хмари. Она отметила меня. И я служу ей.

— Кому? Ты же про нашу, русскую Ягу говоришь. Верно?

Он дернулся, в глазах его легкое безумие на миг сменилось страхом.

— Пан, ты ищешь оправдания всем злодеяниям в сказках? Ты убивал людей, жег села, города…

— Все во славу ее. Она дала мне силу. Ты… Ты не понимаешь. — Он ощерился. — Эти оковы не удержат меня. Нет. Не удержат. И ты не сможешь убить меня. Я! Я часть этого леса.

— Этот лес, часть Русской Земли, Лисовский. Ты! Здесь! Чужой!

— Ошибаешься! — Заорал он. — Я кормил ее. Я питал ее. И она ответила мне. Она дала мне сил. Я лежал в могиле с мертвыми, я вспарывал животы и смотрел что там. И увидел. — Лицо его стало совершенно безумным. — Увидел там ее лик. Лик самой черной ночи, господа и его невесты.

Чем больше я говорил с ним, тем отчетливее понимал, что он не совсем здоров. Что-то помутилось в его рассудке. Он уверовал в то, что является настоящим карающим мечом какой-то сущности. Дьявола в женском обличии. Но почему-то в его речах я видел смесь и нашей отечественной бабы Яги, и славянской богини Смерти Мораны и образ Лилит, Исиды, Гекаты. Смерть, ночь, хлад, болотные безжизненные топи, волки и вороны.

Неужто он, человек в летах, управляющий тысячами людей, действительно верил во все это и жил неся эту идею в своей душе? Или… Или настолько исказилась его эта самая душа от великих злодеяний, что этот человек стал считать себя чем-то большим, чем простой смертный?