Неустанную программу адаптации литературных произведений, мифов и легенд, проводимую корпорацией «Дисней», можно интерпретировать как попытку избежать мрачных и буйных финалов жанра – подобно тому, как мальчишка из трущоб Нижнего Ист-Сайда мог вырасти с амбицией построить себе особняк на Пятой авеню. Однако, по иронии судьбы, многие истории и персонажи, выбранные корпорацией «Дисней» за их культурную респектабельность, столь же мрачны и буйны. Оригинальная «Алиса в Стране чудес» – это символическое и сюрреалистическое произведение добродушного, но извращенного гения. Марк Твен был атеистом и порнографом, а его великое произведение, «Приключения Гекльберри Финна», – это кошмарное детство, столкнувшееся с американской социальной реальностью. В этом свете эстетику мультипликационной адаптации можно понимать как тоталитарную по своей природе.
Очевидно, что мало кто из детей, катающихся по «Чайной чашке Безумного Шляпника», читали или вообще будут читать «Алису в Стране чудес», не говоря уже о книгах Марка Твена. Большинство из них узнают историю Алисы только из диснеевского фильма, если вообще узнают. Это предполагает разделение на две онтологические степени между посетителем Диснейленда и культурными артефактами, которые, как предполагается, он ценит во время своего визита. Аттракцион «Чашка Безумного Шляпника» является символом диснеевского мультфильма, который сам по себе представляет собой нечто большее. Это радикальная редукция формы и содержания тонкого произведения, созданного на основе английского языка. И даже для взрослого, смутно помнящего чтение оригинальной «Алисы в Стране чудес» и чья сложная реакция на это мощное символическое произведение давно уже вошла в психические конструкции его жизни, предлагаемое здесь не вызывает резонанса с оригинальным произведением, а принимается лишь сентиментальным компактным изложением того, что само по себе и так уже является ложью.
Мы обнаруживаем этот радикальный процесс редукции и в отношении природы исторической реальности. Жизнь и образ жизни работорговцев в Америке на реке Миссисипи в XIX-м веке сжаты в технологически точную пяти- или десятиминутную поездку на пароходе по реке игрушечного масштаба. Посредником между нами и всем этим реальным историческим опытом писателя Марка Твена, автора «Жизни на Миссисипи», теперь является лишь название этого парохода. Пиратство в открытом море, полтора века подавления европейского торгово-коммерческого развития, становится движущей диорамой всех сцен и ситуаций из пиратских фильмов, снятых Голливудом в 30-х и 40-х годах. Когда на территории комплекса в одной из его многочисленных антикварных лавок посетителю предлагают приобрести, скажем, пиратскую шляпу, то павловский процесс символического переноса условного рефлекса к стадии конечного потребителя, можно сказать, завершен.
Идеальным клиентом Диснейленда можно считать того, кто реагирует на процесс символической манипуляции, предлагающий ему кульминационное и квинтэссенциальное чувство в момент покупки.
В Диснейленде предлагают свои шоу и выставки следующие корпорации: Монсанто-Кемикэл-Ко, Белл-Телефон, Дженерал-электрик и Кока-Кола. Среди других заметных корпоративных представительств: Макдоннел-Эркрафт, Гудйир, Карнейшн-Милк, Санкист, Истмэн-Кодак, Апджон-Фармасеутикэлз, Иншурэнс-Компани-оф-Норт-Америкэн, Юнайтед-Эр-Лайнз, и Бэнк-оф-Америка.
Очевидно, не обошлось здесь и без политических влияний. Диснейленд предлагает технику сокращенного, упрощенного представления культуры для масс, бездумное удовольствие, подобное электрическому разряду, которое одновременно настаивает на глубокой психологической связи получателя с историей, языком и литературой его страны. В грядущую эпоху жестко управляемых масс в перенаселенном мире эта техника может оказаться чрезвычайно полезной как в качестве замены образования, так и, в конечном итоге, в качестве замены опыта. Сегодня невозможно посетить Диснейленд, не заметив его настоящего достижения, которым является управление потоками посетителей. Сцепленные открытые фургоны, буксируемые тракторами, собирают клиентов в различных точках парковок и высаживают их у входа в парк. Этот луна-парк, кажется, просто создан для того, чтобы вместить бесконечное количество посетителей на своей ограниченной территории благодаря своей способности одновременно предлагать огромное разнообразие развлечений, включая не только стационарные аттракционы, выставки, рестораны и магазины, но и специальные парады, церемонии поднятия и спуска флагов, концерты оркестров и тому подобное. (В рождественское время жители Главной улицы в костюмах той эпохи поют рождественские колядки у подножия большого вечнозеленого дерева без запаха, чьи прорезиненные иголки пружинят при прикосновении.) Перед основными аттракционами расположены лабиринты из загонов, предназначенные для размещения большого количества людей, ожидающих посадки, посадки или входа. Перед главными аттракционами расположены лабиринты залов ожидания, служащих для размещения большого количества людей, ожидающих погрузки, посадки или входа.
Охранники, смотрители, гиды и другие сотрудники, включая персонажей Диснея в костюмах с крупными головами, присутствуют в изобилии. Сотрудники службы безопасности в штатском моментально появляются в любом месте большого скопления людей с рациями. Проблемы массового входа и выхода, кажется, решены здесь до такой степени, что вызвали бы восхищение у офицера транспортной службы СС.
Поражает количество взрослых посетителей Диснейленда без маленьких детей. Также бросается в глаза непропорционально малое количество чернокожих, мексиканцев, возможно, потому что день в Диснейленде стоит дорого. Здесь совершенно отсутствуют длинноволосые юноши, бритоголовые, хиппи, девушки в мини-юбках, цыгане, мотоциклисты, в такой степени, что возникает подозрение, что Диснейленд отказывает во входе тем, кто ему не нравится. Эта мысль пришла в голову Линде Миндиш, когда Дейл въехал на парковку луна-парка. День был туманным, и смог очерчивал очертания солнца. Когда мы припарковались и сели в минипоезд, буксируемый автотягачом, опрятная девушка-кондуктор посмотрела на меня с тем, что мне показалось сожалением. Её предвидение моей судьбы конфликтовало с естественным влечением, испытываем ею к моим длинным патлам и имиджу «ложил я на всех». Линда, очевидно, ещё не решила, радоваться ей или огорчиться тому, что меня могут не пропустить внутрь. Вряд ли она рассчитывала, что я просто тихо уйду.
Я решил, что если меня начнут мурыжить, то прорвусь сквозь очередь и перепрыгну через турникет. Пока Дейл покупал билеты, я заметил многозначительные взгляды между билетёром и вахтёром. Затем один из них направился ко мне, но Дейл перехватил его и вкратце пояснил ему, что я, и вправду, фрик, но что он, мол, берет на себя всю ответственность. Мы предъявили наши билеты, после чего меня опасливо, словно иностранца, проходящего таможню, пропустили в Диснейленд.
Мы с Линдой и Дейлом быстро шагали по Главной улице Диснейленда. Мы миновали гужевой трамвай, старинный двухэтажный автобус. Затем миновали галерею одноцентовых мувиол с флип-картами Чарли Чаплина – гигантские музыкальные шкафы, воспроизводящие звуки целого оркестра. Потом мы прошли мимо аптеки, в зале которой подавали мороженое в красно-белую полоску. Люди сидели и улыбались на пивных лужайках без пива. Люди заполняли тротуары и улицу. Люди прогуливались мимо магазинов с эркерами. Люди глазели на меня.
– Как нам его найти? – спросил я Линду.
– Они будут в зоне «Туморроулэнд», – сказала она. – Это то, что ему больше всего нравится. На площади в конце Главной улицы мы проходим через ворота зоны «Туморроулэнд». Весь мир становится красочно современным. Линда ведет нас к «Ричфилд-Аутопиа».
Люди ждут посадки в бензиновые машинки аттракциона «Ричфилд-Аутопиа», гонке по треку, создающую у человека за рулем этой тачки иллюзию управления ею. Маленькие рычащие кабриолеты Аутопии скапливаются на остановке перед выездом на трек, приехавшие гонщики выпрыгивают из них, а ожидающие своей очереди на отведенных и пронумерованных местах, запрыгивают в свои них. Они проносятся мимо, воздух наполнен гулом игрушечных моторчиков. Линда указывает поверх ограды. Вон он. А рядом с ним Сэди, сидит прямо и горделиво. В игрушечной машинке. У неё целая книжка билетов. Она протягивает очередной билет кондуктору, и они не выходят. Селиг крепко держит руль, ожидая начала нового рейса. Его руки голые, на нем гавайская рубашка. Он невероятно стар. Его подбородок болтается вверх-вниз, губы шлепают друг о дружку, рот открывается- закрывается, и на его лице мелькают мгновения – то изумления, то воинственности, то изумления, то воинственности, в попеременных нервных спазмах. Он весь седой. Его руки дрожат, когда он сжимает руль. Сзади их догнала другая машинка, в которой засмеялся ребенок, и их седые головы, запрокинувшись, устремили взгляды в небеса, а потом, завиляв, помчались вперед, в Аутопию.
